Рецензия на роман «Меч Рюрика»

Странная история археолога Бубликова и викинга Торера

«Остерегайся ночью ходить на болота, когда силы зла властвуют безраздельно!» — фраза из классического английского детектива стала слоганом этой повести. Почему нет, ведь если «Собака Баскервилей» явилась непосредственно из готического романа, то и «Меч Рюрика» носит отчётливые признаки этой литературной традиции. Даже жуткая дама в белом есть, однако она вовсе не изящное и зыбкое готическое привидение, а кошмарный, но реальный, почти плотский образ из кровавых времён. Из готики и леденящая кровь давняя история помещика-оккультиста Дурова.

У меня по мере чтения даже возникла мысль — не относится ли эта вещь к совершенно новому поджанру, который можно было бы назвать «деревенская готика»? Ну и что, если она создана на родном славянском материале. В конце концов даже «американская готика» есть, почему бы не быть славянский (хочется растечься мыслию по поводу давних исторических связей славян и готов, но это вряд ли тут уместно). В любом случае повесть носит признаки и славянского фэнтези, ибо тема её — история изначальной Руси и славянское язычество, прорывающееся в нашу современность. Конечно, язычество не аутентичное, а его современная реконструкция, да и история в основном фольклорная, но для фэнтези это нормально. Даже для городского — ибо это оно и есть, хоть большая часть действия повести происходит на лоне деревенской природы. 

Как известно, начало поджанру городского фэнтези положил никто иной, как Михаил Афанасьевич Булгаков, и его дух буквально витает по всему тексту — в виде и скрытых аллюзий, и прямых оммажей, и просто упоминаний. Однако не Булгаковым единым: вещь демонстрирует влияния множества предшественников. Гоголь — а куда без него в русском мистическом хорроре. Стивен Кинг — невозможно и без «короля ужаса». Разумеется, тут и «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона, и другие произведения на тему трагического раздвоения человеческой личности. Даже «наше всё» — в виде «Песни о вещем Олеге», да и другие отсылки к Александру Сергеевичу имеются.

При этом история подана в модной обёртке псевдодокументалистики — что близко автору, профессиональному репортёру. Недаром в тексте мелькают часто возникающие в информационном пространстве Петербурга фамилии Кумарин или Вишневский, а в одном из героев угадывается известнейший (к сожалению, покойный) криминальный публицист и писатель. Да и сам автор под своим настоящим именем упоминается в качестве питерского журналиста. 

Всё это очень здорово, но имеет и другую сторону: структура «Меча Рюрика» становится весьма сложной, я бы даже сказал, переусложненной. Это, если можно так выразиться, обрамление в обрамлении: в начале некто по имени Александр Сергеевич Пушкин (sic!) предлагает известному журналисту исповедь своего знакомого — участника громких и кровавых событий, произошедших несколько лет назад в идиллическом городке Кривич (сразу же возникают древнерусские ассоциации) и «в псковской деревеньке Мыза, что стоит в излучине реки Великой на живописном холме».

Исповедь человека по имени Артур (да-да, как псевдоним автора) создана в виде романа от первого лица. Но ближе к финалу роман Артура обрывается, и история излагается уже от третьего лица. А дальше от того же лица идёт описание расследования, проведённого журналистом Андреем. Плюс имеется вставная новелла в виде древней рукописи о преступлении Харальда. А некоторые сюжетные узлы поданы в речи проходных персонажей, что создаёт, помимо прочего, эффект ненадёжного рассказчика. И все эти перескоки фокала, изменения точек зрения, разнородные стили подачи порождают изрядный композиционный сумбур.

С другой стороны, они создают и впечатление документальной достоверности — эффект, который использовал ещё Уилки Коллинз, показывая историю с точки зрения разных персонажей со своим взглядом на события. Позже этот приём гениально реализовал в новелле «В чаще» Акутагава Рюноскэ. Как бы то ни было, по форме «Меч» напоминает криминальный репортаж с прямой речью разных спикеров и цитированием документов. Чего, по всей видимости, автор и добивался, хотя устами ГГ-рассказчика уверяет обратное, но на то она и литература эпохи постмодерна:

«…Я решил облечь историю в художественную форму, чтоб не мучить себя соображениями полной идентичности. К тому же документальный реализм некоторых сцен выглядел бы отвратительным. С другой стороны, надеюсь, я сумел уберечь себя от излишней пылкости воображения: ретушируя некоторые детали в силу эстетической необходимости, я даю слово, что сохранил правду в целом. Не я виноват в том, что правда оказалась чудовищной».

Однако это не просто мистический триллер, наподобие схожего по структуре «Дракулы» Брэма Стокера. Повесть имеет глубокий подтекст — психологический, мировоззренческий, иногда остросоциальный и даже богословский. И раскрыться ему позволяют как раз главные персонажи: переживающий кризис среднего возраста и переоценку жизни рассказчик Артур; археолог Михаил Бубликов — Мишка, копающий (довольно варварскими методами, надо сказать) курган, который легенда называет могилой Рюрика, хоть на самом деле это не так; и деревенская девушка Яна, потомственная ведьма. Но по мере развития повествования начинает закрадываться подозрение: не олицетворяют ли все они разные аспекты личности ГГ-рассказчика — подобно тем, которые разбегаются в разные стороны в финале «Степного волка» Германа Гессе?.. Нет, в повести это прямо не прописано, но слишком уж в унисон играют герои, понимая друг друга с полуслова и действуя вполне синхронно.

Сам сюжет достаточно прост и традиционен для такого рода произведений: древний роковой артефакт, в котором заключена злая сила, подчиняет себе нашедшего его, заставляет совершать злодеяния и в конце концов губит. Этот посыл разрабатывали ещё романтики, а упомянутые авторы готического романа продолжили. А уж в современном тёмном фэнтези «злой» артефакт — расхожий элемент. Показателен и источник этого зла — древнерусское язычество, нарисованное, как уже упоминалось, довольно условно, но впечатляюще. И без пиетета:

«…Доблесть, мужество, сила! В наш век повального гедонизма — добродетели безусловно притягательные. Только напрасно обольщаетесь, господа. Черти они и есть черти. Хоть Одином его назови, хоть Вельзевулом. И задача у них всегда одна — погубить!»

Интересно, кстати, что в истории фигурирует Рюрик, даже описанный в повести курган явно навеян образом известной Шум-горы, которую считают могилой Рюрика. Не впервые встречаю его в отечественном фэнтези в качестве тёмной фигуры из прошлого, тянущей Русь в языческие времена. Не обошлось и без упоминания не менее заюзанной современными российскими фантастами нацисткой оккультной организации «Аненербе». Но в данном случае и это в тему: память о Великой Отечественной и оккупации, под которой жили эти края, в книге возникает постоянно:

«— …Я не человек — я сверхчеловек! Слыхали про таких?

— Полвека назад их тут целая дивизия стояла, пока обыкновенные человеки не выгнали всех вон».

История древняя и недавняя сходятся в современности, и выясняется, что это и не история вовсе, а продолжающийся процесс — борьба со злом, которое в разные времена носит разные лики, но, по сути, одно:

«Да на этой земле лежат кости всех моих предков! Мы били вас тысячу лет назад, и в сорок пятом били вас, и будем впредь бить, пока вы не запросите пощады. Я не знаю, чей у тебя меч, а Рюрик был, да будет тебе известно, первым русским царем и отсюда начиналась и росла Русская держава. Напомнить, что сказал на этой земле благоверный князь Александр Невский?»

Вернёмся, однако, к героям. Артур, оставивший питерский бизнес и бежавший за тихой жизнью в деревню, понимает, что житие его отнюдь не благочестиво, но исправить его у него получается плохо. Особенно это касается того, что в православии называется «блудная страсть». Это вообще типичный для Болена персонаж: побитый жизнью, солидный, состоявшийся, но мучительно ощущающий свою нереализованность, циничный снаружи, но внутри ранимый и с искрой. А Артур «Меча» ещё и видит вещие «тонкие» сны о будущих мистических ужасах.

Очевидно, чувство, что в мире есть «что-то ещё», помимо животных инстинктов и борьбы за лидерство, помогает ему отринуть соблазны, хотя далеко не всегда. И когда юная ведьма Яна в отсылающей к гоголевскому «Вийю» сцене, словно панночка, доминирует над ним, он поддаётся, хотя потом тяжело переживает своё падение.

Яна — ещё один типаж, часто возникающий в произведениях Болена — в повести «Лиззи» и во многих рассказах. Деревенская оторва, тоскующая по лучшей жизни в большом городе и на всё готовая, чтобы попасть туда. Однако Яна отличается от других таких персонажей своим мутным происхождением и очевидными колдовскими силами. И внешностью, доставшейся от отца-турка:

«Это была худая высокая девушка странной наружности. Темные волосы ее, казалось, никогда не знали расчески: лепестки цветов, какой-то сор украшали ее локоны, спадающие на костлявые, усыпанные родинками, плечи; крупный нос с горбинкой, впалые смуглые щеки и глубоко посаженные карие глаза делали ее похожей на цыганку».

Артур какое-то время вожделеет её, но потом приходит в ужас от тьмы, угадываемой в этой девчонке. Яна же явно нацелилась на Мишку:

«Жених хороший, из города. Ученый. Про наши края все-все знает. Ищет он заветный меч заморского принца. Кто меч тот в руки возьмет, у того будет сила немереная. Люб он мне».

Но и её образ двойственен: кажется, порой это и не она, а проявляющаяся в ней некая злая потусторонняя сущность:

«Ошибаешься, христианин. Я не раба. Это ты — раб. Раб Божий. Ты к тому же трусливый раб. Ты придумал себе жалкую мораль, чтобы спрятать свою слабость. Сильный идет и берет то, что ему нужно. А ты не смеешь взять даже то, что лежит перед твоим носом без разрешение своего Господина».

Но наваждение проходит, и Яна вновь становится человеком:

«Ко мне в постель легла ведьма, а убегала в слезах по легкому женщина».

Но главный из этой троицы и, безусловно, самый яркий и сложный — Мишка. Сначала он предстаёт молодым увлечённым учёным, которого не интересует ничего, кроме загадок древней истории.

«Мишка — забавный. Такими любят представлять ученых обыватели с подачи кинематографа. Разумеется, в очках. Разумеется, очки с поломанной дужкой и склеены грязным пластырем. Разумеется, рассеянный. С глазами, в которых отражается не реальный мир, а блуждают и сталкиваются галактики тайн, загадок и прорицательных истин».

Однако находка меча пробуждает к жизни древнее зло — историю брата Рюрика Харальда. Кстати, его злодеяние в повести изложено в двух вариантах: то ли он убил своих братьев Трувора и Синеуса и собирался убить Рюрика, но пал сам, то ли он похитил, изнасиловал и убил любимую наложницу одного из братьев. Может, в такой неопределённости есть некая авторская идея, а может, это и случайность, но смотрится она так же уместно, как двойной финал «Мастера и Маргариты». Во всяком случае, согласно пророчеству, последний из его рода именем Торер должен переполнить чащу злодеяний и принять ужасный конец, после чего проклятие будет снято. И вот:

«Нет больше Мишки. Есть Торер. Коварный конунг с берегов Ютландии. Он равнодушен к деньгам. Власть — единственное, что возбуждает его алчность! Он никак не может себе простить, что много лет назад отдал власть Рюрику и тот стал родоначальником великого государства».

Не очень понятно, кстати, то ли эта личность вселилась в Михаила, то ли проснулась, и вообще, как сосуществуют в одном сознании современный учёный и средневековый злодей. Как бы то ни было, Торер имеет способность подчинять себе людей: к нему присоединяются Артур, ставший дружинником Эйнаром Верным, и Яна, и другие — милиционер, местный алкаш и уголовник-цыган. С этого момента повествование срывается в садистское безумие, описанное не без чёрного юмора. С одной стороны, это напоминает жестокие криминальные комедии, вроде «Прирождённых убийц» Стоуна или «Жмурок» Балабанова, а с другой — это чистая булгаковщина, хулиганство адских сил в, казалось бы, упорядоченном современном обществе. «Викинг» издевается над представителями властей, и многим простым людям этот крышесносный беспредел по душе:

«Торер поднялся и вышел в соседнюю комнату. Вернулся с головой под мышкой. Поставил ее на стол и развернул лицом к капитану. Лицо Василия было запачкано кровью, один глаз закрыт, второй, выпученный из почерневшей глазницы, смотрел куда-то вниз, словно пытаясь отыскать свое тело. Резко запахло тухлятиной».

«Торер был великолепен. Он действительно явился к нам из девятого века и не имел ни малейшего представления о морали и условностях века сего. Его забавлял этот мир, и он глумился над ним с возрастающим цинизмом и изобретательностью. Ура!»

В его лице «всесмехливый ад» восстаёт в нашей реальности со своим злорадным и безумным хохотом, пародией на чистую радость общения с Богом:

 «Верь мне! Я хочу спасти вас от страшной судьбы. Слава КПСС! Оставьте мертвых хоронить своих мертвецов. Миру — мир. Берегитесь, он рядом, он видит… Свободу Анджеле Дэвис».

Похоже передавал завывания клевретов тьмы Клайв Льюис в «Мерзейшей мощи», и я не зря упоминаю третий роман «Космической трилогии», предвидящий переход некогда христианского Запада к чистому сатанизму — что мы воочию наблюдаем сегодня. Немало таких актуальных пассажей и в «Мече», к примеру, о причине нынешней популярности викингов и прочих древних головорезов:

«Гнилая Европа не случайно вспомнила о них именно сейчас. Особенно в кинематографе. Напомаженный мужик в бюстгальтере вызывает рвотный рефлекс даже у законченного либерала, хоть он в этом не признается и под пыткой. Народ в Европе соскучился по сильному полу. Сильному! Соскучились не только бабы, но и мужики».

Однако языческий культ доблести приводит к кровавой вакханалии, в которой нет ни благородства, ни чести, ни красоты:

«Я нагляделся в этой жизни на этих самых „викингов“ — век бы их не видеть! Тупые, жестокие ублюдки. К тому же жадные. За копейку удавят».

Вместе с Мишкой-Торером человеческий облик теряют и его соратники, восторженно окунаясь в стихию разрушения и убийства:

«И я стрелял. По бегущим фигурам, по лежащим телам, в лохматую собаку, ошалевшую от ужаса и танцующую какой-то нелепый танец вокруг тела своей хозяйки, в катящийся арбуз, в коляску… Мы в машине тоже выли и кричали, мы тоже погибали, но только с восторгом».

Лишь иногда карнавал огня и крови стопорится — наткнувшись на человеческую твёрдость. В одном случае это пожилой милиционер майор Михайлов, дающий перед смертью суровую отповедь распоясавшемуся «викингу», чем заслуживает его уважение. Другой такой персонаж появляется ближе к концу. Он весьма примечателен и служит отличным дополнением к «коллективной личности» основных героев. Это монах-отшельник Мелхиседек.

У Болена, вообще-то, немало образов твердо верующих православных людей — и священников, и мирян — при этом далёких от сусальных образов «святых старцев». Есть такой и в «Мече» — «прошаренный» деревенский батюшка Арсений. Но отец Мелхиседек от всех них сильно отличается. Начать с его монашеского имени — его носил один из самых таинственных и величавых персонажей Ветхого завета, царь Иерусалима, священник Всевышнего Бога, благословивший Авраама от Его имени. То есть праведник вне и до Заветов, и Ветхого, и Нового. Не знаю, имел ли это в виду автор, наделяя персонажа именем, но для меня тут угадываются богословские глубины, в которые, однако, в рецензии вдаваться не стоит.

Мелхиседек Болена ассоциируется и с другой фигурой из Библии. Доцент кафедры научного коммунизма Дмитрий Гордейчик, блестящий юноша из хорошей еврейской семьи, пережил то же потрясение, что некогда и гонитель первых христиан фарисей Савл. К нему тоже явился Бог и спросил, зачем он восстаёт на Него. В отличие от Савла, ставшего после этого апостолом Павлом, Дима Гордейчик довольно долго сопротивлялся, но и для него это закончилось обращением, принятием имени Мелхиседек, монастырём, потом лесным скитом и пробудившимся даром экзорцизма.

На этом образе квартет главных героев: Артура-Эйнара, Михаила-Торера, Яны и Мелхиседека обретает завершённость.

При отмеченных композиционных недостатках, повесть написана отлично, в фирменном боленовском стиле создания настроения через описание пейзажа. Тихая прелесть природы входит в конфликт с кривляющимся человеческим безумием:

«Наступала та загадочная предночная тишина, когда любой звук разлетался за километр, когда можно было отчетливо слышать взмахи крыла птицы, высоко летящей в небе, или мычание коровы в соседней деревне. Усталая река дымилась в освежающей вечерней прохладе и чуть слышно плескалась на отмелях. В заводях, поросших тростником, крякали и возились утки… С лугов веяло скошенной травой и медовым настоем клевера. Небо серело и медленно наливалось темной синевой».

Но исподволь нагнетается тревожный саспенс:

«Светила полная луна. Дорога была безлюдна. Раза три ее перебегали то ли кошки, то ли куницы, то ли хорьки. Из придорожных кустов жутковато горели красные глаза… лисиц? (волков, Артур, волков! Зачем себя обманывать). Глубоко в лесу дважды с грохотом падало дерево, и я живо представлял себе медведя, который тешит себя силушкой молодецкой перед тем, как выйти на большую дорогу. На небе не хватало только ведьмы в ступе, которая собирает в мешок звезды».

И наконец, в мир зримо вступает чёрная жуть:

«Внезапно сделалось как-то особенно тихо, как в плотно закрытой комнате. Сердце сжал ужас. Я огляделся. Пейзаж был тот же, но он потерял краски, словно цветное кино стало черно-белым. Я испугался, что сейчас грохнусь в обморок, и сел на валун, поросший мхом. Какая-то тяжкая грусть сдавила сердце. Захотелось заплакать, как в детстве, когда ночью из мрака прихожей в комнату заглядывало черное Оно и дышало в лицо смертельным ужасом».

А после особенно кровавой сцены настаёт катарсис: совершенно булгаковская аллегория очищения — апокалиптическая гроза:

«Гроза была. Такая, что и старожилы вряд ли припомнили бы подобное. Свинцово-коричневая туча, навалившаяся с востока, опорожнилась за полчаса с такими ослепительными вспышками и грохотом, словно началось вторжение инопланетян. Вода залила поля в считаные минуты; с холмов текли реки».

Отличны и диалоги, хотя порой они звучат чересчур книжно, но когда через героев вещают потусторонние сущности, это выглядит вполне уместно. Зато в других местах, где ведутся беседы попроще, они и стилизованы под характер и статус персонажей. Вообще-то, такое сопоставление мистической жути и обыденной «бытовухи» тоже вполне в духе Михаила Афанасьевича.

Но всё же главное в повести — не её несомненные художественные достоинства, а мощный и глубокий нравственный подтекст, «природное», идущее от души, а не от умствований, христианство. Может быть, не вполне каноничное, но, безусловно, кристально искреннее.

Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.