Рецензия на роман «Плавание принца Гейла»

Чем больше любишь книгу, тем больше опасений испытываешь, открывая фанфик по ней - я это вам говорю, как авторесса, которая в основном пишет фанфики по Толкину. Слишком легко сломать то хрупкое, что делает Средиземье - Средиземьем, а Нарнию - Нарнией. Ксенья Червонного ничего такого не делает, и я чувствую, что могу положиться на нее в этом вопросе.
Люьис, конечно, не Толкин и не стеснялся говорить о серьезных вещах прямо (сделать Христа персонажем своего произведения - это во всех отношениях смело). Тем не менее, дидактического нажима  у него не ощущается. Ксенья это чувствует, и ее Нарния здесь остаётся миром, где добро реально, но не дёшево. Где Аслан не появляется по первому зову, где персонажи молятся в темноте и не всегда получают ответ — или получают его не так и не тогда, как им бы хотелось. Это очень льюисовское ощущение: присутствие высшего начала не избавляет от трудного выбора, а, напротив, делает его ещё более неизбежным - не отвертишься. Сцена, в которой Гейл стоит на носу корабля и шёпотом просит Аслана помочь ему принять решение, казнить ли пленников, — написана именно в этой традиции. Мальчик, который особо не задумывался над словами про тяжесть королевского венца, вдруг ощущает её физически — и никакого готового ответа свыше не получает. Только тишину, звёзды и необходимость решать самому. Это Льюис. Это его понимание того, что вера не освобождает человека от взросления.

Льюис любил вводить в Нарнию людей из нашего мира — и каждый раз это было столкновением двух логик, двух способов видеть реальность. Ксенья подхватывает этот приём, но разворачивает его по-своему. Её герой из нашего мира — не ребёнок, которому Нарния открывает глаза на чудо, а взрослый битый жизнью моряк, который смотрит на чудо со скептическим прищуром и первым делом проверяет, хорошо ли закреплена рея (или что там у них на корабле закрепляют). Это честная и интересная интерпретация: не отказ от традиции, а её развитие. Льюис показывал, как Нарния меняет детей. Ксенья спрашивает: а что она делает с человеком, у которого за плечами война, потери и семнадцать лет в военном флоте? И отвечает без сентиментальности — постепенно, достоверно, не торопясь к красивому финалу. Дик не преображается и не обретает веру в одночасье. Он просто понемногу прикипает к этим детям и к этому миру — и читатель замечает это раньше, чем сам герой.

Нарнийский мир воссоздан с любовью и знанием. Тритоны, говорящие звери, сатиры — всё это не декорация и не демонстрация начитанности, а живая среда, в которой персонажи существуют естественно. Говорящий кенгуру несёт вахту. Тритон стыдится, что сиганул за борт от страха. Гномы устали от приключений и хотят просто тихо жить. У каждого существа — своя логика, своя усталость, своя правда. Льюис именно так и населял свой мир: не экзотикой ради экзотики, а характерами. При этом автор не пересказывает «Хроники» и не заполняет страницы отсылками на оригинал. Знание источника обогащает чтение, но не является условием понимания — и это тоже правильное, уверенное решение не ученицы, но мастерицы.

Наконец, у Льюиса была интонация — светлая, немного старомодная, доверяющая читателю. Ксенья нашла собственную: чуть суше, с иронией, с готовностью смотреть на трудное, не отводя глаз. Это не совсем та же самая интонация, но она не противоречит льюисовской — она с ней разговаривает. Контраст между грубоватой морской прямолинейностью Дика и нарнийской сказочностью создаёт и живую комедию, и настоящее напряжение в драматических сценах: когда циничный моряк торгуется с тритонами — это смешно; когда он стоит рядом с мальчиком, принимающим первое по-настоящему жестокое решение, — это уже совсем не смешно.

Именно это, на мой взгляд, и отличает хороший фанфик от просто хорошей книги: когда чужой мир становится поводом сказать что-то своё, не разрушив чужого. Ксенье это удалось, и я уверена, что это будет удаваться ей и впредь.