Рецензия на повесть «Дело отца»

Я вернулся сюда через ворох годин,

            Сам себе сюзерен, сам себе паладин,

С поля битвы лишь я воротился домой,

          Не имеешь теперь власти ты надо мной.

 Я иду вслед за той, что прекраснее дня,

Что в траве у дорог обнимала меня.

              Тем, кто видел ее, нет дороги иной,

Я пришел, чтоб сказать - я отныне не твой.

Лора Бочарова, 

Баллада Об Обручении 

Дорогой доктор, надеюсь, эта посылка дойдет к вам неповрежденной. Скоро большой праздник, считайте её подарком. Да какая мне разница, отмечаете вы или нет? Ради такого подарка можете и отметить.

У нас ведь тут… Да, посмотрите-ка: книга! Лучший подарок всякому приличному человеку, между прочим. Так что найдите в себе остатки приличия — и переходим к делу. Поскольку оно у нас сегодня весьма увлекательное.

Вот раньше у нас было что? Сначала визит непосредственно на место событий, к границе. Хорошее место, страшное. Мне очень понравилось. Далее — сказка, переписанная с пострадавшего от огня и воды издания. Потом миф, записанный со слов местных. Теперь… ну, а теперь книжка прямиком с полки, посмотрите-ка. Красивая, с картинками и иллюстрациями. Такую хорошо читать вечером у камина, когда время чая уже прошло, а спать всё никак не лечь, потому что кажется: закроешь глаза — и пропустишь чудо. Вы теперь, наверное, тоже чувствуете, что книга пахнет пряниками и сахарными орешками? Я не знаю, откуда запах, но он совсем не выветривается. Нонсенс, доктор.

Должна признаться, книга эта такая добрая, что я долго не знала, с какой стороны к ней подступиться. Вы меня тут должны понять: где я, а где детские сказки. Вот если бы, скажем, по ходу действия милый Vati сам осознанно сел на трон кайзера, зажав в ледяном кулаке всю страну, потому что вот он-то точно знает, как правильно… Впрочем, я забегаю вперед.

Вернемся к книге. Я долго вам не писала насчет нее, поскольку не знала, как. Видите ли, сказка начинается с интересной проблемы: милый мальчик Ганс уже почти мужчина, а что с этим делать — не понимает, поскольку… поскольку не знает своего отца. То ли в силу того, что я принадлежу к женскому полу, то ли потому, что я своего отца знала, но проблема Ганса кажется для меня загадочной, коллега. Посмотрим, как он сам ее формулирует: «Я уже не мальчик, пора бы и мне подумать о будущем. Выбрать себе дело по нраву. Но как? Ведь я даже не помню лицо своего отца.»

Выбрать себе дело по нраву. По нраву — так при чем же здесь отец? Какая разница, кем был он и какое было у него лицо? Ганс ведь свободен. Свободен выбрать себе по нраву, а не по отцову призванию. Мать не требует от него разыскать отца, город не требует от него доказательств права стать пекарем или каменщиком, более того, Ганс уже ходит в подмастерьях, а значит, что-то да умеет, просто нужно учиться дальше…

Я думаю, что, отчасти абсурдно, отчасти ожидаемо, всё объясняется как раз тем, что Ганс — сын своего отца. Уже, как есть, даже не помня его лица. И выбирает он тот же путь, что и отец — уйти из дома. А собственно поиски запропастившегося Эрнста — это только предлог, чтобы покинуть родную деревню. Нет, конечно, сам Ганс этого не осознает (да и я могу ошибаться, вы-то знаете), но не было бы запропастившегося папы, понадобилось бы чудесное лекарство для мамы. Или алые черевички для милой Лотхен, Или просто бы споткнулся — да и упал прямиком в терновый куст, под которым притаилась кроличья нора. И кричал бы еще при этом, хитро щуря голубые глаза: «Нет-нет, судьба! Не бросай меня в терновый куст! Не для того у меня тут мешок с инструментами и сухпайком на неделю вперед…»

Но Ганс — слишком хороший мальчик, чтобы носиться над страною верхом на бесе или валиться в куст. Все получается куда как более пристойно и прянично: его в путь поведёт сильфида, привлеченная отблеском молнии в чашке. Сильфида, что может быть прелестнее… (а потом такие мальчики, увлеченные неизвестно куда своими сильфами, будут говорить, что не знали, что не понимали — и, узнав и поняв, не смогут этого пережить. Но то будет позже, то будет в сказке для взрослых, на совсем другой территории…).

Не всё, впрочем, будет здесь вежливо. Имя отца вырвут у матери магией. Из дома Ганс уйдёт с ложью. Удивительно, как порою нужно изворачиваться с близкими, чтобы просто быть самим собой. И как важно может быть извернуться, если других вариантов нет. Но я снова спешу.

Уже по пути Ганс немного прояснит свою потребность найти отца, как он её ощущает: «Должно быть, потому и отец бросил меня, огорчённый тем, что вместо сына получил кусок глупого дерева». Говорят, такие самообвинения свойственны детям. Да что там. Такие обвинения детей свойственны их матерям и отцам — вот, что удивительно страшно.

Не потеряться по пути Гансу помогает сильфида, что говорит с ним через птиц, мошек, а порою и напрямик. Именно она приводит его на тот луг, где когда-то погиб, фигурально выражаясь, отец. На лугу, куда отец Ганса пришел лекарем для раненого стрелка, сам Ганс становится стрелком. И он не только побеждает в традиционном состязании охотников, он проходит очередное испытание: опьяненный восторгом победы, он, красуясь, убивает птичку. Невинная и ненужная жертва глупой пьяной игры. Юноша быстро понимает, что он сделал, и сердце его обливается кровью и стыдом. Странно, не так ли? Не реакция, она-то как раз правильная, а то, что этот горький опыт осознания убийства невинного существа, становится необходимым для успеха опытом. Вот тебе и неразделимость добра и зла. Вот тебе и вечный вальс вечной парочки.

Но вернемся к парочке более очевидной. Там, где Гансу было предложено испытание гордыней и страстью, его отцу Эрнсту предложили испытание долгом. Мог ли он его пройти иначе, чем прошел? Я не знаю. Кажется, бывают такие люди, которые не могут не спасать. Не от большой доброты, а потому, что любят все делать правильно — по своему собственному разумению правильно. Часы должны идти, потому что они часы. Сердце должно биться, потому что оно для этого сотворено. А в чьей оно груди — это уже маловажно. Так, кажется, рассуждал отец Ганса. Что же, сложно осуждать врача за то, что он исцеляет больного. Вот только если сына на его пути сопровождает сильфида, то упрямому Эрнсту на грудь заскакивает отвратительный альраун и крадет его душу. Душу, впрочем, доктор успевает обменять на свободу для своего города, а значит, и сына — благородный жест того, кто действительно готов сделать мир лучше, а не терзать его во славу свою.

(Позволю себе отступление, коллеги. Мне подумалось теперь: а было бы хорошо, встреться ему Румпельштильцхен вместо этого гадкого демона. Как славно они могли бы сторговаться! Эрнст довел бы того до белого каления своими хитростями и ловкостями, а Румпельштильцхен из упрямого желания отыграться засыпал бы его сделками и предложениями бесконечно. Оба остались бы в плюсе, поскольку оба те еще ловкачи, просто каждый на свой лад, а Эрнст, возможно, стал бы еще и чуть веселее. Хороший бонус для доктора Зимы).

Мне, однако, вот что здесь становится интересно. Вы ведь по нашей первой работе помните это отчаянное, дурное, угасающее круг за кругом заклинание: «я вернусь, я вернусь, вернусь…» Помните этот стон: «Пожалуйста, Боже, Боже, как я хочу домой…». Я думала тогда, он принадлежал Юргену. Это, конечно, так и было. И то, что Юрген там имеет множество лиц, которые играют на гранях времени и пространства, это тоже ясно (насколько подобное может быть в принципе ясно даже в наших лабораториях). Но вот сейчас я впервые подумала: а что, если не только Юрген видел сны своего «отца»? Что, если и отец повторял подобному ему: «я вернусь, я вернусь, вернусь…». И кто из них кто, и где начало, а где следствие — поди разберись, понятно лишь одно: всякая боль здесь, кажется, когда-то обусловила себя сама. Потому что нельзя уйти с порога, не будучи уже тем, кто ты есть.

Просто ведь структура у нашей сказки кольцевая. Но кольцо снова превращается в спираль.

И, двигаясь по спирали, Ганс сталкивается с наукой в самом прямом и овеществленном ее проявлении: он сталкивается с кучкой напившихся за обедом терапистов и вычислителей. Поддавшись их убедительной, хоть и грубой логике, он отрекается от милой сильфиды, глядящей за ним с небес. Отрекается — и попадает в комнату, полную молний. Мы, к слову, уже были в такой: в самую первую ночь его собственная гостиная была такой комнатой, ведь именно на отблеск молнии в чашке прилетела в дом маленькая сильфида. В каком-то смысле она тоже допрашивала, выведывая у спящей матери Ганса её тайну. Но теперь юношу допрашивает машина кайзера, угрожая ему молниями, оборачивая прежде дружественную стихию против него.

И вот тут-то опыт дурных дел неожиданно служит доброму человеку хорошую службу: машина хочет знать, лгал ли, убивал ли, предавал ли Ганс. Ведь кайзеру нужны отборные люди, люди особой породы. И Ганс с болью, страхом и слезами в глазах признается: да. Лгал матери, оставляя её. Убивал, выстрелив в безвинную птицу. Предавал, отказавшись от верной сильфиды. И даже не странно, что он боится и плачет, хотя и спас себе жизнь этими ответами. Не со всеми знаниями о себе легко жить дальше.

Пройдя испытания, Ганс встречается с кайзером. Но тот по сути своей лишь тень настоящего героя. А вот герой, что когда-то был просто серьезным, а теперь стал железным, является юноше спящим: «Сон души крепок для того, кто забыл своё имя». Отца нужно пробудить, напомнив ему, кто он такой. Иронично, ведь Ганс изначально уходит из дома потому, что не знает, кто его отец: «Ведь я даже не помню лицо своего отца». А оказывается, что лицо отца «жёсткое, неулыбчивое лицо, будто высеченное из камня, было как две капли воды похоже на его собственный облик, только чуть подправленный временем.»

(неужто нельзя было жить и быть собой, не видя этого подтверждения? Доктор, объясните!)

Проснувшийся Эрнст снова не убивает кайзера: «Негоже врачу убивать своего больного». Он верит, впрочем, что без него всё рухнет само. И рухнет ведь: застой снова сменяется новой дорогой под ногами исследователя. Теперь он снова возвращается домой — конечно же лишь для того, чтобы уйти вновь, когда все часы пойдут без перебоев и всякое сердце застучит ровно. Ганс, конечно же, возвращается вместе с ним. И здесь мы видим невозможность, собственно, возвращения: Эрнст уже вовсе не улыбается и, кажется, сильно изменился за годы отсутствия. Изменился и Ганс, которому чудесная сильфида теперь позволяет объятие. Изменился и сам дом: умерла Марихен, не дождавшись мужа и сына, домики стали ниже, на окнах теперь занавески и даже лучший друг признается: «Мы думали, что ты потерялся и сгинул. Тебя не было слишком долго».

И мир, и странник стали иными. Отец это понимает — и уходит первым. Ганс боится за него, видя у его груди смерть. Милый мальчик еще не знает, что всякому своя сильфида, под стать. Уходя, отец передает ему дело своей жизни — деньги и приказ, куда их потратить. На учебу, конечно. Ведь в мире еще столько не познано, не вскрыто, не изучено. 

Но к деньгам прилагается и кое-что еще. Одна вещь, которая очень меня беспокоит: «…крупный рубин, сверкающий, как будто окропленный кровью, — но когда он прикоснулся к нему, на пальцах не осталось следа. В гранях рубина он мог узреть ближайшее будущее». Он напоминает мне кое-что. Кое-что, о чем прежде мы уже говорили: «…энергокристалл мерцал так ярко, как никогда снаружи. Синие, красные, розовые побеги вспыхивали и медленно угасали. Змейка пурпурных огоньков опоясала край и исчезла в ладони, не обжигая. Хельголанд, как вернуться нам в Хельголанд?». Может ли быть такое, что Эрнст, спускаясь за Смертью, бессилие перед которой перечеркивало все его знания и все навыки, решается оставить свое сердце сыну? Чтобы уберечь то ли его, а то ли себя? И не потому ли Юрген будет видеть сны доктора Кальта, а доктор Кальт, может быть, будет очень, очень хотеть вернуться с сыном домой?

Эрнст, конечно, уходит в метель — это хороший финал на данном отрезке истории. Герой должен уйти непобежденным, а не состариться в кресле у камина — таких умельцев в вольном городе хватает и без него. Ганс, конечно, тоже уйдет — в университет, а потом, вероятно, в метель. Это хороший финал для доброй пряничной сказки. 

Но если отходить от финала и собственно прочитанной книги, то я вот в чем должна признаться: я теперь опять не уверена, с кем мы позволили себе танцевать на том вечере в зале с рунами. Потому что если Юрген был Кальтом — конечно, в том смысле в каком жаждущий сын становится отцом — то всё здесь смешалось еще сильнее, чем я понимала прежде. 

Но знаете? Это всё мы еще проверим. Тем более теперь, когда круг доступных нам инструментов немного расширен. Правда, доктор?