Рецензия на повесть «Война дронов»
РЕЦЕНЗИЯ
Война дронов: антиутопия, собранная на лету — и потому живая
О повести Ольги Юркевич
Что вообще происходит, когда машины учатся сочувствию, а люди, наоборот, будто выжигают в себе остатки человечности? Вопрос, конечно, не новый — научная фантастика вокруг него крутится давно, от Азимова до Дика, — но Ольга Юркевич заходит к нему не через классическую философскую НФ, а каким-то своим, нервным и почти ломаным маршрутом. У неё получается странная смесь: военная хроника, любовная история, антиутопия, памфлет, местами почти хоррор, местами — сказка наивнее, чем хотелось бы, но оттого почему-то не совсем бессмысленная.
«Война дронов» — текст, который, по словам автора, писался почти в прямом эфире, по одной-две главы в день. И это чувствуется сразу. В этом — его слабость, да. Но в этом же, как ни странно, и его сила.
Дроны как зеркало, а не декорация
Сюжетная идея на первый взгляд выглядит даже слишком простой. Есть белые дроны — эмпатичные, способные на сострадание и жертву. Есть чёрные — камикадзе, лишённые страха и заточенные под разрушение. Казалось бы, ну вот, приехали: светлые силы против тёмных, почти детская схема.
Но не всё так плоско.
Юркевич довольно упрямо проводит мысль, что граница проходит не между человеком и машиной, и даже не совсем между «хорошими» и «плохими». Она проходит там, где совершается выбор. И это уже интереснее.
Зор, командир штурмовой бригады, уходит не потому, что сломался как солдат или проиграл. Он дезертирует, потому что больше не может участвовать в бомбёжках городов, где гибнут дети. Это важно: его отказ не технический, а моральный. Бейрон — напротив, фигура, которая прошла через процедуру лишения эмпатии, но текст довольно прозрачно намекает, что дело не только в насилии над ним. Где-то там было ещё и согласие. Или, по крайней мере, капитуляция. И вот тут повесть неожиданно задевает старую, очень неприятную мысль: зло редко падает с неба в готовом виде. Чаще его принимают. Подписывают. Разрешают ему войти.
Технологии тут не спасают. Они доедают
Вторая важная тема — технологическая зависимость как форма деградации. Не просто «гаджеты нас портят», а намного грубее и страшнее. Люди в этом мире уже не могут жить без постоянной информационной подпитки. Им нужна не еда — точнее, не только еда, — а поток сигналов, стимулов, вбросов, эмоций по подписке. Автор доводит это до гротеска: контракт с ИИ буквально превращает людей в людоедов.
Да, образ тяжёлый. Да, почти нарочито грубый. Но он работает.
Юркевич вообще не особенно любит полутона. Если она хочет показать моральное разложение, она не будет долго водить кисточкой по холсту. Она врежет в лоб. Иногда это раздражает. Иногда кажется слишком прямым. Но в этом тексте такая манера, пожалуй, органична. Он не про тонкую психологическую нюансировку. Он про тревогу, которая орёт.
И ещё это роман о войне как выгодном производстве
Есть в повести и совершенно публицистическая, даже злорадно злая линия: война как прибыльный процесс, где «партия войны» жиреет на поставках оружия (вам ничего не напоминает наше время?), причём продавая детали всем сторонам сразу. Тут уже почти не литература в чистом виде, а памфлет. Автор не прячется за художественной вуалью и не делает вид, что пишет о чём-то отвлечённом. Намёки прозрачны до такой степени, что это уже не намёки.
Можно назвать это художественной небрежностью. И, наверное, не без оснований. Но можно посмотреть иначе: текст сознательно отказывается от дистанции, потому что для автора дистанция сейчас — роскошь. Когда у тебя внутри не отстранённый замысел, а живая, злая реакция на происходящее, ты не вырезаешь политический нерв из книги ради «изящества».
Зор и Марго: любовь без тела, но не без боли
Самая неожиданная часть повести — любовная линия. Причём не просто любовная, а почти демонстративно старомодная по функции: она должна удерживать свет внутри очень тёмного мира. История Зора и Марго, двух дронов, разлучённых войной, очевидно отсылает к «Ромео и Джульетте», и автор этого даже не скрывает.
Но здесь есть любопытный перевёртыш.
Если у Шекспира любовь гибнет под давлением внешней вражды, то у Юркевич именно любовь становится единственным контрходом против системы. Причём любовь эта лишена физиологического измерения — и в этом не слабость, а принцип. Она построена как связь, как постоянный сигнал, как готовность держать канал открытым, несмотря ни на что. Зелёная кнопка у одного, жёлтая у другой, обмен импульсами через расстояние — вроде бы почти техническая схема, а по сути очень старая, почти архаическая идея: быть рядом можно даже тогда, когда рядом нельзя быть буквально.
Есть в этом что-то трогательное. И да, местами даже слишком трогательное. Но не фальшивое.
Сцена спасения Марго из госпиталя, который вот-вот должны разбомбить, вообще одна из лучших в повести. Там автор вдруг очень точно собирает напряжение: ночной полёт, верхушки деревьев, хищные птицы, техника, замки, крепления, риск. Всё это работает не как абстрактный героизм, а как конкретное, почти визуальное приключение. На минуту текст перестаёт быть идейной схемой и просто начинает жить.
Язык неровный. Иногда очень. Но в нём есть ток
Если говорить о стиле честно: он лоскутный. Здесь рядом могут стоять почти техническая инструкция, библейская интонация, лирический кусок в прозе и злой политический выпад. Переходы не всегда сглажены. Иногда вообще не сглажены, если уж на то пошло.
Это можно счесть недостатком — и многие так и сделают. Где единый голос? Где стилистическая дисциплина? Где цельность?
Вопросы справедливые.
Но есть и другая оптика: это не стилистическая беспомощность, а текст, который пытается схватить слишком много сразу. Он не хочет быть просто антиутопией, просто военной фантастикой или просто притчей. Он дёргается между регистрами, потому что сама реальность, из которой он растёт, тоже дёрганая, нестабильная, не укладывающаяся в один жанр. Иногда выходит неуклюже. Иногда — неожиданно сильно.
Особенно характерно, что автор не стесняется прямых заимствований, цитат, справочных вставок и даже почти демонстративно признаёт использование Википедии. Казалось бы, жест почти антихудожественный. Но, странное дело, он работает по ходу текста. Потому что «Война дронов» воспринимается не как тщательно отполированный роман, а как монтаж — хроника, собранная на ходу, из кусков мира, новостей, мифов, боли и чужих голосов (отсылая нас в наше время).
Лавкрафт здесь лишний? Не совсем
На бумаге сочетание дронов, антиутопии и лавкрафтианского бестиария выглядит слегка безумно. Йог-Сотот, Ктулху, «Некрономикон» — зачем всё это книге, которая вроде бы про войну, технологии и разрушение человечности?
А вот затем, что Юркевич, возможно даже интуитивно, нащупывает важную вещь: тоталитарный морок часто работает не только как политическое насилие, но и как почти мистическое заражение сознания. Через искажение реальности, через массовый психоз, через подмену самой способности различать правду и ложь.
В этом смысле «Некрономикон» у неё — не просто кивок в сторону хоррора. Это образ текста, который ломает сознание. Пропаганды, если уж назвать прямо. Книги, после которой ты уже не смотришь на мир собственными глазами.
Уничтожение саркофага Альхазреда становится не просто квестовой задачей, а символическим жестом: пока культ мёртвого тирана существует, живые будут им отравлены. Это уже почти не фантастика, а очень прямое политическое высказывание, даже больше похоже на манифест. Слишком прямое? Возможно. Но тут вся книга такая — она вообще не любит шептать.
Композиция: местами мозаика, местами завал
Структурно повесть держится на довольно узнаваемом каркасе: война, спуск в иное пространство, финальное столкновение. Почти квест, почти инициация. Герой выходит из одного мира, проходит через испытания, возвращается другим.
Но внутри этого каркаса — не порядок, а скорее управляемый хаос. Главы разного веса и температуры: где-то короткий боевой эпизод, где-то длинное отступление, где-то мифология, где-то почти публицистика. Повествование скачет между персонажами, уровнями и регистрами. Иногда это создаёт эффект настоящей мозаики. Иногда — ощущение, что текст расползается в руках.
И всё-таки в этой неровности есть своя правда. Война не складывается в симметричную композицию. Реальность, которую пытается ловить автор, сама по себе с надломом и шумом. Поэтому гладкости тут ждать, наверное, не стоит. И, может быть, не нужно.
Где эта повесть вообще стоит
Параллель с Оруэллом, на которого автор прямо указывает, вполне очевидна: контроль, переписывание реальности, война как способ управлять массами. Но у Оруэлла сопротивление, по большому счёту, обречено. У Юркевич — нет. У неё остаётся зазор для надежды, и это принципиально меняет тон.
Если искать другие ориентиры, то здесь есть что-то от старой фантастики с её верой, что искусственно созданное существо может оказаться нравственно выше человека. Что-то — от сетевой литературы, которая пишется не в башне из слоновой кости, а в прямом контакте с читателем, почти в режиме здесь-и-сейчас. И, пожалуй, именно это последнее особенно важно.
«Война дронов» — не текст, который делает вид, будто он высечен в камне. Он открыт, подвижен, не прячет черновую природу. Автор словно и не притворяется, что перед нами окончательная версия мира. Скорее — запись процесса. Слепок тревоги.
Вердикт- итог:)
«Война дронов» — вещь неровная, иногда слишком прямолинейная, временами почти хаотичная. Политические аллюзии здесь настолько явные, что теряют эффект полутона. Некоторые сюжетные линии будто зависают в воздухе. Стиль скачет. Композиция не всегда держит удар.
И всё же.
В этой повести есть то, чего многим гораздо более выверенным текстам не хватает: ощущение, что она написана по-настоящему, не по расчёту. Не для премии, не для витрины, не для правильного литературного жеста. А потому что автору надо было это сказать — срочно, сейчас, пока не поздно.
Дроны, которые могут заплакать из-за случайно сбитой стрекозы, — образ, может быть, даже чересчур прозрачный. Но в нём есть важная, упрямая надежда: если сострадание может родиться даже в машине, значит, человек ещё не до конца проигран.
Кому зайдет
Тем, кто следит за сетевой литературой. Тем, кому интересно, как художественный текст реагирует на войну в режиме реального времени. Тем, кто готов простить огрехи формы ради внутренней искренности и энергии высказывания.
Кому, скорее всего, нет
Тем, кто ждёт безупречно выстроенной прозы. Тем, кого раздражает дидактичность. Тем, кто хочет, чтобы литература держалась подальше от прямой политической речи.
Если совсем коротко: это не шедевр в музейной рамке. Это скорее полевой дневник, собранный на ходу, с треском, болью и перебоями связи. Но именно такие тексты иногда оказываются точнее эпохи, чем всё безупречно отполированное. Потому что у них внутри — живой ток, а не только форма.
Если вы чувствуете, что этот разбор помог вам взглянуть на текст с нового ракурса, вы всегда можете поддержать остроту пера рецензента и вдохновить его на следующие глубокие погружения. Любой вклад в «чернила для новых заметок» будет принят с искренней признательностью.