Рецензия на роман «Железные Лавры»
В тени башни Силоамской
Роман во многом продолжает уже разобранный мной «Цареградский оборотень». Их даже можно считать дилогией — приблизительно совпадают время действия и локации, а главгер «Лавров» — сын второстепенного героя «Оборотня» Филиппа Феора, силенциария двора византийского василевса. В рецензии на первый роман я посетовал, что такой перспективный персонаж не получил развития и быстро пропал из повествования. Но теперь автор в этом отношении себя реабилитировал.
Жанр второго романа столь же необычен, как и первого — на стыке исторической прозы, магического реализма и фэнтези. Однако есть и различия: «Лавры» несколько ближе к исторической действительности, чем совершенно сказочный «Оборотень», пестрящий нарочитыми анахронизмами. На сей раз автор по крайней мере частично попытался встроить сюжет в известную хронологию. Да, Карл Великий действительно стал императором в 800 году, тогда же сватался к византийской императрице Ирине, но та была свергнута через два года. Правда, призвание Рюрика на княжение Руси случилось 60 лет спустя, но вот это событие в романе обставлено такими фантастическими деталями, что к известной по летописям истории отношения почти не имеет. Зато герои второго романа в какой-то степени продолжают дело ГГ первого — объединение восточнославянских племён.
Хотя в плане интерпретации исторических фактов фантазия автора не менее, а, скорее, более буйна, чем у Александра Дюма-отца. Да и всякого волшебства во втором романе творится не меньше, чем в первом. Главное их отличие — в аспекте мировоззренческом. Если ГГ «Оборотня» ощущает свою раздвоенность между мирами язычества и христианства, то действие «Лавров» полностью происходит в христианском континууме. Достаточно сказать, что ГГ — послушник Иоанн Феор — истово верующий христианин, мечтающий стать мучеником за Христа. Его спутники — славный данский воин Рёрик и кельтский бард Турвар — язычники, но они признают христианство высшей верой и жаждут крещения. Правда, и у того, и у другого, да и у самого Иоанна эти порывы зачастую окрашены языческими понятиями и даже еретическими идеями. Но для того времени подобный бытовой синкретизм типичен.
«Как в человеческой жизни совмещаются Промысл Божий с Божиим попущением — этот вопрос и становится главным для героя романа», — пишет в аннотации автор, так оно и есть. Никто из героев не свят, всех осаждают демоны, все постоянно ошибаются, порой творят дичь. Но всё это чудесным образом приближает их к конечной цели их долгого пути, которую они не видят. Лишь в финале становится ясно, что путь этот был проложен свыше, прошли же они его так, как умели.
Особенно это касается самого Иоанна. Его история повторяет евангельскую притчу о блудном сыне. Он — младший нечаянный сын пожилых родителей (события второго романа происходят через полвека после первого), чьё рождение стоило жизни его матери, потребовавший у отца свою долю наследства и промотавший его на плотские наслаждения:
«Спустя три месяца уже, казалось, всеми порами тела источал я холощеное и остывшее семя, а удом — прокисшее в утробе и потерявшее кровяной цвет вино».
Иоанн чувствует к самому себе величайшее отвращение. Тошнота, охватывающая его от собственных дурных запахов, приводит на ум прозу Сартра и других экзистенциалистов. Был в этой истории и хлев со скотиной, где находит приют обнищавший распутник, и обрадованный его возвращением отец, и недовольный положительный старший брат… Однако конец её несколько иной, чем в Писании. Мудрый отец видит внутренний огонь сына, ту самую пассионарность, сделавшую из Византии самое великое в истории христианское государство. Горение это ищет, но не находит выход в распутстве — так невозможно реализовать заложенный в юноше потенциал, например, гениальную способность к языкам. А глубокое раскаяние Иоанна в своём нечестии, «похмелье Адама после грехопадения», побуждает его искать страдания, что для христианина, конечно, мученичество Христа ради. Но стремление это само по себе грех: «Мучеником делает Господь, Он же посылает на это силы». И хоть для сына «покаяние — крепче всех вин», отец предостерегает его от очередного впадения в прелесть:
«Важно выбрать не только покаяние, хоть оно и меняет смысл греха. Не дешевле покаяния и благодарение. Останешься ты по покаянии благодарным Богу за искушение, обнажившее пред тобою твой грех, вскормленный гордыней, или закончишь жизнь неблагодарной скотиной».
А благодарность должна быть выражена в действии, и отец посылает сына на послушание к своему духовнику. Геронда Феодор, при своей относительно небольшой сюжетной роли, персонаж ключевой. Он играет для ГГ роль направляющего его представителя Бога. Старец посылает Иоанна в маленькую обитель в Италии с образом Христа Вседержителя. Дело нелёгкое: это же эпоха иконоборчества. В Византии императрица Ирина, правда, вернулась к почитанию икон, а вот на Западе созидающий свою империю Карл Великий всё ещё запрещал его.
Путешествие Иоанна начинается с кораблекрушения, избиения местными иконоборцами и прочих неурядиц. В этом отношении он напоминает «маленького человека» современной литературы, вечно терпящего конфузы лузера. Отличие в том, что всякий раз он чудесным образом выходит из очередной беды и сохраняет святой образ в целости.
Интересно, однако, что, как выясняется, икона вовсе не была предназначена для обители: единственный её насельник падает с ней в бурный в тех местах Тибр. ГГ бежит по берегу в поисках образа и тела монаха, но находит лишь бесчувственного вылезшего из вод великана-дана, на которого нацелилась напасть стая волков…
Уже по всему написанному очевидно, что экшен в романе на высоте. Но, помимо своей основной художественный функции — делать повествование динамичнее, он имеет и более глубокий смысл. Каждая такая передряга ведёт ГГ к его предначертанной цели — Бог из зла творит добро. Очнувшийся и легко прогнавший волков дан Рёрик Сивоглазый становится спутником Иоанна. А позже к ним присоединяется кельтский певец Турвар Си Неус. Знакомый с русской историей читатель уже начинает понимать, что дан и есть тот самый варяг Рюрик — основатель рода русских царей, а бард носит имя, составленное из имён его летописных братьев — Трувора и Синеуса. Поскольку их существование многие учёные вообще оспаривают, считая, например, что эти слова значат «верная дружина» и «его род», почему бы автору романа не сделать их именем певца…
Понимает продвинутый читатель, и что конечной точкой путешествия героев должны быть русские земли. Так и получается. Однако до того им предстоят опасные интриги и волшебные происшествия в замке лангобардского графа Ротари, они предстанут перед без пяти минут императором Карлом Великим, а потом — перед владычицей востока императрицей Ириной, к которой Карл посылает их со своим сватовством. А в финале достигают лежащей в северных снегах Гардарики, которая позже получит название Русь.
Путь их пролегает по территории христианства — раннего, ещё не устоявшегося в душах тогдашних полуварваров-европейцев, а среди искушённых греков Византии смешанного с утончённой античной культурой. Некоторые места романа вызывают в памяти новеллы о древних монахах Джека Лондона или Конан Дойла, а византийские части — роман «Смерть богов. Юлиан Отступник» Дмитрия Мережковского. С последним «Лавры» роднит попытка некоего синтеза христианства и язычества — ожидаемо бесплодная.
Она очевидна хотя бы по «фольклорной» основе повествования. С одной стороны, герои неразрывно связаны с германо-кельтским языческим легендариумом: отец Рёрика — ярл Амлет Двурогий Щит, вероятно, это отсылка к прототипу шекспировского Гамлета; история со змеиной ямой — аллюзия на смерть Рагнара Лодброка из саг (а может, и Олега Вещего); а сам Рёрик служил ещё более легендарному герою англосаксонского эпоса Беовульфу. Всё это вполне узнаваемо и читаемо, хотя подаётся несколько сюрреалистически. К слову, в этой западной фольклорной мешанине внезапно возникают и восточные мотивы — скажем, упоминания о факирах или мече-поясе, который вполне уместен в Индии, но в раннесредневековой Европе выглядит отъявленной экзотикой.
Эта языческая стихия сопоставлена с мощью христианской культуры, в которой автор весьма подкован. Достаточно сказать, что весь текст буквально насыщен и отсылками к Святому Писанию, и прямыми цитатами из него. Это проявляется уже в первой сцене с волками: «Голодному зверю что эллин, что иудей», — аллюзия на послания апостола Павла, а Рёрик валяется «бездыханный, как бедный путник из притчи Христовой, прибитый разбойниками и спасенный добрым самарянином».
Некоторые библейские темы проходят через весь текст красной нитью, как Силоамская башня, упомянутая уже в посвящении от имени Иоанна Феора. Об этой обрушившейся в Иерусалиме башне говорил Христос: «Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех, живущих в Иерусалиме?» То есть, виновны перед Богом все люди и каждого из них в любой момент может постигнуть кара земная. А защитить от неё может лишь покаяние. Иоанн, воспринимающий себя одним из величайших грешников, помнит об этом, «живёт в тени башни Силоамской». Более того, он сам зачастую призывает на себя эту кару, постоянно проявляя упомянутую волю к страданию. Одного поста и молитвы ему недостаточно, чтобы явить полноту покаяния, отсюда его фразы, вроде: «Молитва моя да вменится мне в грех». Это из 108-го псалма: «Когда будет он судиться, да выйдет осуждённым, и молитва его да будет в грех». Но Давид желает этого для врагов, а ГГ — для себя…
Хотя такие отсылки прочно встраивают произведение в христианский контекст, порой они являют христианство довольно своеобразное:
«Так постиг, Господи, что истинное покаяние может изменить все знаки и смыслы прошлого. Вот разбойник, взвешенный одесную Тебя, на другом, отнюдь не животворящем кресте, украл-таки рай у всех праведников».
С другой стороны, всё это весьма исторично, ибо именно в то время не забытое ещё античное философское наследие, соединяясь с христианским учением, порой побуждало начитанных, думающих и горячо верующих людей к построениям, которые иной раз давали начало ересям. В случае с Иоанном его явственная тяга к смерти в этом мире напоминает ересь донатистов, к тому времени уже исчезнувшую, но подобные умонастроения в христианстве возникают и до сего дня:
«И тут подумал я, а не умереть ли мне прямо сейчас? На любой страх с детства пру, как лошадь — на боль. Грех то или не грех, Господи».
Блаженный Августин писал о донатистах, что они «любят имя мученика больше, чем саму христианскую любовь, и убивают себя сами». Не знаю, случайно ли в этой связи имя проходного персонажа романа, утонувшего монаха отца Августина — учитывая, что Иоанн явно завидует его участи… Иногда ГГ буквально напрашивается на смерть:
«А разруби, славный дан! — согрела меня до жара гордыня, вспомнил я и иного апостола, того который на север земель ходил и там принял мученическую смерть через распятие. — Вот крест-накрест — так мне дороже будет! В плату за подержание твоих одежд. Я — сразу в свой рай взмою, что сорока небесами выше твоей Валхаллы».
А когда саксы намереваются распять его на дереве, чтобы посмотреть, воскреснет ли он три дня спустя, как его Бог, Иоанн принимает это с восторгом, и лишь вмешательством Рёрика спасает свою жизнь, хоть и не слишком тому рад:
«Правда Твоя, Господи, может быть страшна более праведнику, нежели грешнику, и лучше первому не знать ее на земле, дабы не потянуло его ненароком вешать жернов себе на шею. Ибо слаб всяк человек и метит лишь в награды».
Более того: он заражает этой тягой экзальтированного поэта Турвара, который восхищён ею:
«На древе, когда распяли тебя, у тебя был лик человека, глядящего поутру в чистый родник, чтобы умыть лицо и сделать первый глоток дня. Так мерцал на нем блеск солнца, а его не было в небе. Теперь я знаю, зачем ищут мучительной смерти и жертвы твои единоверцы. Знаю, почему многие, видя их мучения, тотчас возжаждали той же муки и уверовали в твоего Бога».
Как видим, негативное мироощущение способно совмещаться и с христианской верой… Для Турвара это заканчивается трагически: в финале, уже в Гардарике, новокрещённый певец убеждает ярла обезглавить его в момент, когда он заканчивает свою пророческую песнь о будущем величии основанной Рёриком династии. Бард считает, что должен уйти на вершине своей жизни, и это уже не есть христианство. Более это напоминает тот самый донатизм в его экстремистском проявлении, как у циркумцеллионов, которые или кончали самоубийством, или под угрозой оружия вынуждали прохожих убивать себя.
Наиболее полное выражение «некрохристианство» проявляется в романе в потрясающей сцене кровавого крещения смертельно раненого графа Ротари:
«Матери в муках рождают нас на свет, — продолжал граф. — А потом мы всю жизнь в муках рождаемся в то царство, откуда был изгнан Адам. Таким вот обходным путем движемся обратно. Чем раньше и мучительней умрешь, тем большую радость и легкость обретешь там, куда родишься вновь».
ГГ крестит графа его собственной кровью:
«Успели, слава Тебе, Господи! Граф уронил голову на грудь уже после „Аминь“. Сердце мое сжалось, и невольно сжалась моя рука в кулак — став по виду своему таким же остановившимся сердцем, еще полным крови. И тотчас прилипли пальцы к ладони и сами слиплись так, будто срослись».
А потом следует глубоко символическая сцена: Иоанн выходит из овчарни в волчьей шкуре с окровавленными руками, в одной из которых образ Пантократора, а в другой — нож-скрамасакс, извлечённый из тела графа…
Тут следует сказать, что описания — яркие и глубокие, почти визионерские — одна из наиболее сильных сторон романа. Это касается и Константинополя со сказочным и смертельно опасным из-за хитросплетения интриг Дворцом (таким он предстаёт и в «Оборотне), и диких заснеженных далей будущей Руси:
«И вот остановились посреди поля чистой, девственной белизны, радостно мучившей взор. То поле окружала подкова лесов, упиравшаяся концами в холм и скифский город Ладгол на нем».
Вообще, стиль, при всей его нарочитой архаичности, часто потрясает достоверностью неожиданных метафор и отточенностью фразы:
«Ослабил, распустил я свой слух, как распускают ремешки сандалий перед омовением ног».
«Хребет мой трясся и трещал от мраза, как сухое древо в бурю».
Порой же прорывается бурлеск на грани абсурда:
«Соболезнования старого лекаря отслаивались от моей мочи, словно входили во врачебный вердикт важным пунктом».
А сцена, когда по пафосной зале Дворца в присутствии императрицы и послов Карла носится запущенный туда ГГ в интриганских целях поросёнок выглядит, словно написана самим Боккаччо.
Радует и возникающий вдруг мягкий юмор:
«Он повернулся ко мне тылом, так одарив меня уже не медной, а серебряной монетой доверия, и двинулся навстречу волкам с такой весомой, спокойной и неторопливой решимостью, будто собрался расспросить их дотошно, где ближайшие селения, таверны, да и просто потолковать со зверьём по душам о здешней жизни».
Распевно-былинный слог, коим злоупотребляют порой и авторы вполне реалистических романов на тему ранней Руси, здесь, как правило, вполне уместен:
«Первым делом потянул Рёрик Сивоглазый своего Хлодура, достав золотой рукоятью до самых облаков и учинив среди них пробоину, чтобы светлей внизу стало. Обратил он острие меча вверх и наискось и срубил двенадцать молодых дубов толщиной в девичий стан каждый».
Иногда, правда, стиль доходит до избыточной сложности, затуманивая читательское восприятие:
«Мне тоже было чем похвалиться, я и не одевался пока: пробовал во дворе, где подувало холодом отовсюду, но одежда бередила багровые письмена на спине и липла к ним. Вовсе не было спине холодно — так опаляли ее те простые огненные письмена, продолжение и разъяснение „мене, текел, упарсин“».
Структура произведения тоже продумана и уместна для романа-путешествия - каждая глава заканчивается тем, что Иоанн делает первый шаг на очередном этапе своего долгого и опасного пути. Разве что несколько выбивается из ритма очень обширный флешбэк-экспозиция в первой главе, где рассказана предыстория ГГ.
Но удачнее всего выглядят персонажи. Про яркость и значимость некоторых второстепенных уже сказано. Даже известные исторические личности, лишь мелькающие по ходу сюжета — Карл Великий, его советник богослов Алкуин, императрица Ирина, будущий император Никифор и прочие запоминаются именно как литературные герои — со своими характерами, стилем поведения и прочими «особыми приметами». Что уж говорить о центральной троице: страдающего амнезией доблестного ярла Рёрика и вдохновенного певца Турвара, способного преображать обычный мёд или можжевельник в своей утробе в настоящий «мёд поэзии» из саг. И, конечно, Иоанна Феора, богобоязненного, но дерзкого и хитроумного, слабого, но безумно храброго, жаждущего созерцательной жизни монаха, но волей Бога постоянно направляемого в самую гущу важнейших мирских событий.
Мне в главных героях почудилась неявная отсылка к писателю-христианину Джону Толкиену: Рёрик — Арагорн, ищущий своё королевство, Турвар — волшебный лучник Леголас и Иоанн — маленький Фродо, без которого ничего бы не вышло… Только вместо демонического Кольца Всевластия их ведёт образ Христа Вседержителя.
Есть в этом союзе, возможно, и этнический аспект: полуславянин-полугерманец, кельт и грек, то есть представители культур, повлиявших на становление Руси. Ярл, дерзко сопоставленный автором с эпическим русским Иваном-дураком, даёт начало государству, поэт предрекает его величие, а послушник стоит в его духовном основании — несколько поколений спустя Русь будет крещена. Это пророчится через образ русских снегов:
«Ведь снег — та же вода, но ближайшая к ангелам небесным, потому едва весома, как лебяжий пух».
Но подвиг Иоанна промыслительно остаётся в тени, о нём не напишут летописи и не сложат былин. Его история обрывается на полуфразе — более он не имеет значения для сюжета. Читатель может вообразить его дальнейшую счастливую жизнь, тем более, что он уже благословлён духовником на брак и рядом с ним прекрасная славянская девушка. Но его послушание будет продолжено, и Бог остаётся с ним до самого окончания его пути в мире сем:
«И вот открылось. Господи, чем легче бремя Твое, ведущее нас в небеса, чем тяжелее и страшнее правда Твоя внизу, на земле. Исподволь, невольно и грешно тщимся мы укрыться от правды Твоей, Господи, как бежал ее Адам в раю и тщился спрятаться в тени Древа познания. А где тщимся укрыться мы, в невежестве душ своих? Разве что в тени башни Силоамской. Вразуми, Господи!»
Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.