Рецензия на роман «У Царицы»

Когда невозможно жить по совести

Это тяжёлая книга. И не потому, что это нуарный детектив-триллер — как раз тут всё в порядке: загадка, экшен, шокирующий твист способны вызвать немалый читательский интерес. Но если, читая нуар, например, американский, ты чувствуешь некоторое отстранение от пугающей истории — потому что понимаешь, что к тебе все эти реалии не имеют ни малейшего отношения, то антураж этого романа касается всех нас. Гражданская война… Хоть она была больше ста лет назад, мы всё ещё ощущаем её смрадное дыхание. И нет никаких гарантий, что этот кошмар не повторится. Собственно, уже повторяется…

Соединить роман о Гражданской войне и классический детектив — идея дерзкая и плодотворная. Признаки и того, и другого на месте. С одной стороны, очевидно влияние книг об этом времени, например, Михаила Шолохова или Алексея Толстого. Из его эпопеи «Хождение по мукам» в романе прослеживаются прямые аллюзии, скажем, эпизод, когда главгер «У Царицы» убивает белого — своего бывшего сослуживца, очень похож на эпизод с Рощиным из «Хмурого утра». Причём тут чувствуется и некая полемика с Толстым: рефлексии героев после этого происшествия заканчиваются диаметрально противоположно… Или образ не названного по имени, но узнаваемого Сталина во время боёв за Царицын явно навеян его же образом из повести «Хлеб», хотя трактовка его, скорее, негативна, а не пафосна, как у Толстого.

С другой стороны, детектив тоже очевиден: роман по содержанию напоминает упомянутый американский нуар — и старый, и новый, вроде «Настоящего детектива». А по стилистике — романы Жоржа Сименона с его тягучими и вроде бы обыденными, сурово приземлёнными и подспудно зловещими бытовыми описаниями.

Однако, некоторым образом, этот образцовый детектив на самом деле «антидетектив», крушащий его основные шаблоны. В этом отношении он немного напоминает первый и самый удачный фильм «Достать ножи», где имеются устойчивые тропы детектива, но их развитие не соответствует ожиданиям зрителей. Есть в «У Царицы» и «Шерлок Холмс» в образе московского чекиста Абрама Исааковича Блюменталя, и «Ватсон» — бывший штабс-капитан РИ Алексей Зубов, ныне — военспец Красной армии. От его имени ведётся рассказ о следствии, в котором он сам принимает деятельное участие. Блюменталь, казалось бы, типичный литературный детектив, внимательный, нестандартно мыслящий, тонкий психолог. Есть и его антагонист-полицейский — заместитель начальника царицынской ЧК товарищ Корд. Он, как заправский Лейстред, не доверяет детективу и путается у него под ногами, принимает глупые решения, тормозящие следствие, иногда делая и что-то полезное.

Но в какие-то моменты сюжетные маски падают с них, и ты понимаешь, что и жестокий дуболом Корд, и внешне доброжелательный и умный Блюменталь на самом деле большевики и чекисты, то есть члены организаций, для которых человеческая жизнь — меньше, чем ничто, по сравнению с мировой революцией. Это проявляется, например, во время допроса Блюменталем священника.

И чего уж почти совсем нет в романе, так это характерного для английского детектива юмора. Всё предельно жёстко и серьёзно. Мрачное дело о массовых убийствах в тылу красных — прямо как из какого-нибудь «Фарго» — расследуется на фоне наступления белых на Царицын. Обстановка нервная и тревожная, буквально физически ощущаешь витающий над всем действием липкий и тяжёлый страх. Версии самые мрачные: заговор контрреволюционного подполья, криминальный беспредел, вылазки выпущенных из психушки сумасшедших, изуверские обряды сатанистов…

В работе с персонажами автор демонстрирует достоверный психологизм, и вообще выписаны они подробно, со знанием эпохи, все обладают солидной предысторией и убедительной мотивацией. Тот же Блюменталь, умный мальчик из местечка, получивший образование благодаря своим способностям и пробивному характеру. Теперь о своём еврействе он вспоминает, только когда ему это нужно. Другие большевики: старый политкаторжанин начальник царицынского ЧК Всеволод Звеньев; озлобленный малограмотный пролетарий Корд; молодая чекистка Аглая Синеева, «дитя революции в чистом виде» — очень разные, но над всеми витает аура революционной непримиримости и яростного коммунистического начётничества. Они готовы убивать и умирать за свою идею, приводя этим в ужас людей традиционно настроенных. Как дед Аглаи старорежимный сыщик Иван Прокофьевич Синеев, доживающий свой век в архиве ЧК, настоящий кладезь сведений о прикладной криминалистике. Он безумно любит внучку — всё, что у него сталось в жизни, и страдает из-за того, что для неё он пережиток прошлого, едва ли не «контра». Или молодой священник отец Игнатий, вчерашний семинарист, оставшийся со своей паствой и продолжающий свою службу под постоянной угрозой ареста и расстрела. Он вызывает определённое уважение даже у Блюменталя, не говоря уж про Зубова. Или психиатр Иван Борисович Шарнье, читающий героям лекцию о том, как историческое безумие провоцирует безумие индивидуумов:

«Вокруг революция. Самые буйные сейчас фронтами командуют, города делят и сеют по стране всевозможные идеи всех цветов радуги».

Разумеется, наиболее ярок и сложен главный герой — 25-летний Алексей Зубов, из мещан, бывший студент физмата Казанского университета, вольноопределяющимся ушедший на войну, которую тогда называли Отечественной, а позже — империалистической, где заработал Георгиевский крест и орден Святой Анны. А теперь он военспец РККА и служит в разведке, убивая и захватывая в плен таких же русских солдат, как и он сам.

Однако он никоим образом не убеждённый большевик: «В РККА он попал от безысходности и то по знакомству». Альтернатива была печальной — идти в преступники или умереть с голода. Зубов служит большевикам, но на самом деле он ни на чьей стороне, гражданская война ему глубоко отвратительна, однако приемлемого выхода для себя он не видит. В этом отношении он типичный герой своего времени.

Зубов умелый солдат, уже воспринимающий войну, как привычную обстановку — что несколько раз на протяжении романа демонстрирует в боевых сценах. Но в следственную группу его назначают не поэтому, а потому, что в руководстве Красной армии царит тот же антагонизм, что и во всей стране — постоянная подспудная борьба революционеров и военспецов из бывших. Обе стороны друг друга не любят и подозревают во враждебных замыслах. И обе рассчитывают на Зубова, как на «своего», дабы не дать противной стороне повернуть результаты расследования в свою пользу:

«Вы оказались в неприятном положении, Алексей Иванович. Между штабом, ЧК, фронтом и Москвой. Каждый будет считать вас полезным. Каждый попытается увидеть в вас своего. И каждый обидится, если вы окажетесь ничьим».

А он именно что «ничей», и в расследовании его интересует только истина и наказание виновных в кровавом преступлении. Впрочем, как и Блюменталя:

«Революция революцией, служба службой, классы классами, а мёртвые люди всё равно мёртвые. Кто-то убил двадцать четыре человека. Не абстракция и не философский конструкт — кто-то вполне конкретный».

Зубов и Блюменталь из тех, про кого психиатр Шарнье говорит:

«В наше время всякий человек, который ещё пытается хоть что-то понять, уже вызывает у меня профессиональную симпатию».

Однако умонастроения ГГ могут выйти ему боком. Его рефлексия по поводу убитых им людей вызывает яростное презрение фанатика Корда и подозрения в возможном двурушничестве. В то время это хорошая заявка на то, чтобы встать к стенке перед расстрельным взводом чекистов. Но совесть не даёт ГГ покоя:

«Белые, Красные, Серо-буромалиновые… Все чего-то хотели, все ради чего-то готовы были убивать… Или умирать… А ему самому хотелось только одного — жить, по совести. Просто, по совести, не предавая, не подличая, не превращаясь в зверя. Но, кажется, именно для таких людей места в новом мире уже не оставалось».

Эти метания в финале подводят его к черте самоубийства, но он находит в себе силы отойти от неё. Однако дальнейшая его судьба, скорее всего, трагична: большая часть военспецов, оборонявших Царицын, впоследствии была расстреляна:

«…Середины сейчас нет. Кто ищет середину — того первым и давят».

Молох революции пожирает всех: и перешедших на сторону новой власти офицеров, и их противников в Белой армии, и упёртых большевиков, вроде Корда, и негодяев-приспособленцев, которым, казалось бы, хорошо при всякой власти, а при большевистской — тем более:

«Я и при тех, и при этих хорошо жить буду… При красных даже лучше… Потому что погнали вы всех профессионалов… А вместо них пришли матросы, крестьяне да прочие горлопаны».

Вот и выходит, что история уже осудила единомышленников Корда, самоуверенно бросившего на упрёки Блюменталя в безрассудной жестокости: «Нас история судить будет».

В таких местах подчёркнуто нейтральное отношение автора к происходящему даёт сбой, явственно указывая читателю, по крайней мере, кто в той ситуации оказался трагически неправ:

«Всё происходящее казалось неправильным. Неправильным до какой-то почти физической боли».

В романе есть ещё один герой, полноправный, но неодушевлённый — Царицын. Город-персонаж — для нуара это типично. Унылые и мрачные городские пейзажи подчёркивают зловещую драматичность происходящего

«Днём он казался Зубову тревожным и нервным, переполненным патрулями, приказами и военной суетой. Теперь же наружу будто выползала совсем другая его сторона — тёмная, шумная, пьяная и куда менее подконтрольная реввоенсоветам, приказам и лозунгам».

Вообще, описания — одно из самых сильных мест романа. От страшной, тягостной сцены в морге, где герои осматривают жертв преступления, и читатель почти ощущает ужас от вида убитых и тошноту от смрада разложения, до иронически поданной сцены, в которой Блюменталь умело торгуется с евреем-кондитером за торт, чем заслуживает его приязнь и уважение. Исчерпывающее характеризует происходящее описание обстановки в городской ЧК, оставляющей ощущение какой-то яростной и лихорадочной безалаберности. Такие сцены, казалось бы, исключительно жанрово-бытовые, ярко выявляют «цвет времени»:

«Все будто разом вспомнили, что сидят не просто в столовой, а посреди революции».

Подтверждают это и пейзажи — типичные для романов о смутных временах:

«Дикая степь сменилась полями — местами скошенными, местами брошенными. Вдали серели хутора: у некоторых ещё поднимался дым из печей, у других — только чёрные пятна от пожаров. На горизонте, над степью, дрожало марево».

Сурового колорита добавляют сильные и к месту вставленные флешбэки из прошлого ГГ, особенно сон о его первом бое на фронте ПМВ. Есть и глубоко символичные моменты. Например, эпизод, когда отец Игнатий отбирает палку у прибежавшего защищать его от чекистов юного псаломщика, явно отсылает к евангельскому рассказу, как Христос велит апостолу Петру вложить в ножны меч, который тот обнажил, чтобы защитить учителя.

Если говорить о слоге романа, то он динамичен, ясен и потому читается вещь легко — несмотря на тяжёлое и мрачное содержание. Хотя попадаются и явные стилистические ошибки и несуразности:

«Блюменталь снова коротко переглянулся с телом убитого», «почти холодная посадка головы», «с почти ласковой мерзостью улыбнулся», «успел было ожидать».

Есть анахронизмы, например, не могло быть в то время, когда трансплантация органов была ещё недостижимой мечтой, упоминания о продаже почки. Или о международном терроризме — за полвека до появления этого понятия. Народовольцы почти не занимались экспроприациями, да в 1893 году «Народной воли» уже и не было. Провокатора Азефа эсеры хоть и приговорили, но он смог убежать и умер в Берлине своей смертью за несколько месяцев до событий романа. И странно удивление старого сыщика, что это имя знакомо молодому чекисту — личность была очень известная, особенно в профессиональных кругах. Герои пьют «царскую водку» — надеюсь, имеется в виду не смесь азотной и соляной кислот, а водка, выпущенная при царе.

Попадаются сюжетные ошибки, например, из подозреваемых сумасшедших сапожником сначала назван Афанасьев, а потом — Савельев. Встречается много повторов, особенно в восьмой главе.

Есть ощущение, что недотянуты некоторые линии.

Но всё это может быть исправлено редактурой в целом сильного и незаурядного произведения.

Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.