Рецензия на роман «Культурный герой»
Люблю книги, после которых приходится прежде всего объяснять самому себе, почему ты только что провел несколько часов в обществе говорящих тушканчиков, мутировавших зайцев, апокалипсиса, Карлсона, мифов о конце света и людей, которые ведут себя так, словно мир уже кончился, но никто не удосужился сообщить им об этом. «Культурный герой» Юлии Зонис и Александра Шакилова как раз такая книга. Это роман о том, что происходит с культурой, когда культура перестает быть памятью и становится действующим лицом. Поэтому здесь вполне естественно, что граница между человеком и мифом стирается, между реальностями открываются проходы, а персонаж может одновременно быть человеком, архетипом, литературным двойником и функцией чужого текста. Авторы сами определяют устройство романа как своеобразный коллаж; книга действительно построена из фрагментов, жанров и культурных обломков, которые наложены друг на друга.
Сюжет здесь существует, но авторы обращаются с ним примерно так, как ребенок обращается с конструктором: собирать можно, но совсем не обязательно по инструкции. В мире романа появляются инопланетные кризорги, в просторечии тушканчеги; строится загадочная Стена; человеческая реальность начинает расползаться; возникают мутации, альтернативные уровни мира, двойники, культурные и мифологические фигуры. Справочник по сюжету выглядит почти как каталог коллективного бессознательного: вторжение, спасение мира, революция, супергерои, генетические эксперименты, колонизация космоса. Но проблема именно в том, что каждый сюжетный ход здесь способен стать самостоятельным романом. И некоторые из них становятся им а потом внезапно бросаются. Возникает ощущение, что авторы иногда не столько развивают уже возникшую историю, сколько проверяют: «А что если теперь будет вот это?» Это опасная игра. Потому что читатель согласен на безумие, но требует от безумия внутреннего закона. В хорошей фантастике возможно все, кроме одного: чтобы автор сам не знал, почему это возможно. У Зонис и Шакилова такой закон существует, но обнаруживается не сразу. Он не сюжетный, а метафизический: культура сама производит реальности, которыми потом начинает жить человек. Поэтому сюжетные разрывы постепенно оказываются не совсем разрывами. Они изображают именно распад единой картины мира. Это оправдывает многое, но не все. Некоторые линии все-таки выглядят не как намеренная полифония, а как след авторского азарта. Особенно заметно это там, где сильная отдельная сцена не получает полноценного развития. Впечатление такое, будто авторы нашли золотую жилу и вместо того, чтобы добывать золото, решили показать читателю еще двадцать шахт.
Повествование рваное, скачкообразное, нарочито непоследовательное. Для обычного приключенческого романа это был бы недостаток. Для «Культурного героя» почти принцип. Но только почти. Постмодернистский роман не обязан быть линейным. Он обязан быть свободным от линейности, но не от композиции. Вот с композицией у книги отношения сложные. Авторы иногда слишком явно чувствуют себя хозяевами мира. Они могут позволить себе неожиданность просто потому, что могут. Но читатель не всегда готов платить за авторскую свободу собственной потерей ориентации. При этом повествовательная энергия у романа огромна. Книга редко бывает скучной в традиционном смысле. Она может быть непонятной, чрезмерной, вызывающей, абсурдной но ей трудно предъявить обвинение в безжизненности. Здесь постоянно что-то происходит. Другое дело, что иногда хотелось бы, чтобы что-нибудь произошло до конца.
Герои романа устроены столь же странно, как и его мир. Они не всегда являются психологическими характерами в реалистическом смысле. Скорее, они носители определенных человеческих и культурных моделей. И это очень важная особенность. Обычный фантастический герой попадает в необычный мир и пытается понять, как в нем выжить. У Зонис и Шакилова человек уже сам по себе является частью фантастики. Кир, Старлей и другие фигуры существуют одновременно как персонажи и как культурные маски. В них перемешиваются бытовое и мифологическое, героическое и жалкое, человеческое и архетипическое. Это способ показать, что современная культура действительно существует в режиме постоянного перемешивания регистров. У древнего мифа и советского мультфильма здесь оказывается общий статус: оба являются элементами коллективной памяти. Именно поэтому Карлсон, Рагнарек, супергерои, военная эстетика, религиозные мотивы и советский культурный багаж могут находиться в одном пространстве и не выглядеть совершенно чужими друг другу. Фантастический роман становится экспериментом над самой памятью читателя.
Требовать от «Культурного героя» классической научной достоверности примерно так же разумно, как проверять баллистическую точность «Алисы в Стране чудес». Но это не означает полной безответственности. У фантастики есть собственная достоверность. Если автор говорит: существует другая реальность, читатель принимает. Если автор говорит: в ней действуют другие физические законы, хорошо. Но тогда эти законы должны хотя бы последовательно нарушаться. И здесь роман временами балансирует на грани.
Некоторые фантастические допущения существуют не для того, чтобы создать убедительный мир, а для того, чтобы дать автору возможность совершить очередной культурный фокус. Это допустимо в сатире и постмодернизме. Но именно поэтому книгу нельзя читать как твердую научную фантастику. Это не инженерная модель будущего. Это модель того, как человеческое сознание могло бы пережить собственный культурный перегруз. Главное допущение романа не в пришельцах. Не в мутациях. Не в Стене. И даже не в множественности реальностей. Главное допущение состоит в том, что образы культуры обладают собственной онтологией. То, что человечество придумало, однажды начинает существовать независимо от человека. Вот здесь название «Культурный герой» становится ключом. Культурный герой это уже не просто персонаж мифа. Это существо, которое возникает на границе между коллективной фантазией и физической реальностью. Если убрать из книги тушканчегов, мутантов или космическую составляющую, останется достаточно много. Это не новая мысль. Но новая мысль вообще редко бывает новой. Новым может быть способ ее пережить. Зонис и Шакилов превращают эту проблему в литературный апокалипсис. Культура здесь не спасает человека. Но и не уничтожает его. Она делает нечто страшнее: она продолжает существовать независимо от человека. Человек может погибнуть, империя может исчезнуть, цивилизация может разрушиться а культурный образ продолжит жить. Именно поэтому книга одновременно смешная и довольно мрачная.
С замыслом есть парадокс. С первого чтения читатель видит слишком много. Со второго начинает понимать, что увидел слишком мало. Это важное качество. Книга не всегда объясняет собственную конструкцию, но постепенно заставляет ее угадывать. В этом отношении роман требует не столько внимательного чтения, сколько культурной памяти. Читатель должен узнавать. Если он узнает - возникает второй этаж. Если не узнает - остается странная история про тушканчегов, Стену и людей, попавших в очень странную реальность. Поэтому «Культурный герой» в значительной степени рассчитан на читателя, которому интересно не только «что случилось», но и «на что это похоже».
Оригинальность романа не в отдельных ингредиентах. Здесь слишком много знакомого: постмодернистская игра, мифологизация современной культуры, апокалиптическая фантастика, пародия на массовую культуру, смешение высокого и низкого. Но соединение этих элементов достаточно своеобразно. Роман словно спрашивает: а что будет, если дать мировой культуре возможность буквально восстать из мертвых? Это уже не просто пародия. Это культурный некромантизм. Именно поэтому название работает гораздо лучше, чем может показаться сначала. «Культурный герой» - это человек, которого культура назначила героем. Но одновременно это и культура, которая сама стала героем собственной катастрофы.
Здесь особенно трудно отделить ошибку от намеренного безумия. Для такого романа это принципиальная проблема критика. Если автор написал, что нечто невозможно, возможно, это ошибка. А возможно, именно невозможность и является частью устройства мира. Поэтому предъявлять книге претензии за нарушение физики следует осторожно. Гораздо существеннее другое: иногда нарушается не физика, а логика читательского ожидания. И вот здесь претензии справедливы. Не каждый неожиданный поворот становится хорошим поворотом. Не всякая культурная аллюзия обогащает текст. Иногда она просто демонстрирует, что автор ее знает. А литература - не экзамен на эрудицию.
Сегодня этот роман читается даже интереснее, чем мог читаться в момент публикации. Мы живем в культуре, где мем может пережить событие, персонаж фильма политика, рекламный образ историческую фигуру, а вымышленная история человека, который ее придумал. Культура окончательно стала самостоятельной средой обитания. Поэтому вопрос книги, "кто управляет человеком: он сам или созданные им культурные конструкции?" звучит вполне современно. И особенно современно звучит мотив стены. Стена в литературе почти никогда не бывает просто стеной. Она разделяет миры, идеологии, способы мышления, версии реальности. А когда появляется возможность разрушить ее, выясняется неприятное: за стеной может находиться не свобода, а еще одна стена. Как документ эпохи книга тоже интересна. Это характерный продукт русской фантастики конца 2000-х времени, когда советская культурная память уже не воспринималась исключительно как наследие, но еще не превратилась в музейный экспонат. Здесь одновременно живут советская фантастика, массовая культура, военная эстетика, мифология, западные супергеройские модели и постмодернистская игра. Получается своеобразный культурный сплав. И именно поэтому роман ценен не только как история. Он показывает, из чего была собрана культурная оптика определенного поколения.
Это книга не для человека, которому нужна идеально собранная фабула. И не для того, кто ищет научную фантастику с безупречной физикой космического полета. Она для читателя, которому нравится узнавать в одном образе сразу пять других. Для читателя, которому интересна фантастика как философская игра. Для человека, которому не страшно потеряться в книге. Пожалуй, даже наоборот: здесь потеряться - часть удовольствия.