Рецензия на повесть «Синдром Вильямса»

Есть истории, которые задумывались автором ради определённого месседжа, а вытащили на свет нечто совсем другое. Иногда противоположное. А если запускается сюжет таким фантдопом, как закодированность в днк неспособности причинить зло, то всякие этические вопросы заведомо полезут как грибы после дождя. Сильного дождя.

Например… Если мы имеем генетическую предрасположенность к убийству и зеркальную ей генетическую неспособность убивать, то… Вообще-то нет никакой заслуги. Кролики не способны жалить, как змея. Но змею не спрашивали, её природа наделила даром впрыскивать яд и глотать мышей. Может ли кролик поставить себе в заслугу отсутствие железы с ядом? Где стартует способность убить? Каково на самом деле во зле соотношение намерения и способности? А желание причинить добро случайно не вымостит дорожку? Есть ли категории добра и зла при отсутствии выбора? Как перекорёжит конкретный вид, если он лишится своей врождённой способности? Произошедшее с героиней в финале — фатальность или скачок эволюции? Короче, катится по тексту Бёрджессовский апельсин.

Через весь роман нам напоминают, что героиня хочет сажать цветочки и улучшать мир. Но я ей не верю. Всё время подозреваю в ней тщательно запрятываемое «ну почему я так не могу!». 

«Нет, я не согласна, — твердо сказала Людочка. — Каждый человек делает свободный выбор, принимает осознанные решения на основании многих факторов.

– Нет никакого свободного выбора, — тихо сказала я. — И осознанных решений тоже нет. В критических ситуациях нами командуют инстинкты. А они зашиты в генах.

– Сострадание не может быть зашито в генах, — резко ответила девушка. — Милосердие, жестокость, доброта или злоба. Это все воспитывается. Это не может быть врожденным!»

Тихо сказала и тоскливо.

«Я подошла к прибору. С такими я дела не имела, но все они устроены по одинаковому принципу. Не нужно быть гением техники, чтобы понять, где регулируется скорость. Я протянула руку к пульту. Подумала, что протянула руку, но рука осталась на месте. Я попыталась протянуть руку… ничего не получилось. Жаль». А вот тут вообще уже не шифруется :)

А ещё мне суфлируют, как ненавидеть персонажей, которые обречены убивать — а они, опять же, не по собственному выбору. У них в природе зашито. Даже если они «спящие». Примерно как обвинить эпилептика в том, что он пускает пену и обмочился посреди комнаты. 

А ещё желание улучшать мир, например, покопаться в чужой днк, часто приводит к такому, что улучшающего хочется бить по рукам. В общем-то, эксперименты с генетикой не зря считаются слегка минным полем, как и в целом желание улучшить другого в обход его доброй воли. 

Я не знаю, я на этом этапе очень хочу думать, что смысл романа не в «эльфы хорошие, охотники  — фу такими быть», потому что иначе мы в логическом тупике, а в «эльфы не могут рыпнуться за пределы своей природы, охотники ничегошеньки не могут поделать, но есть люди! Просто люди, которым дано великое благо выбрать, будут они собаку в лесу привязывать или спасать».

При наблюдении за обычными людьми, не охотниками, появляется симпатичная такая тема «А как ты живешь свою жизнь?». Вокруг чего она у тебя вертится, повседневного или некого развития (в блаженстве лесного детокса). И тут снова вылезает неоднозначность и опасность упрощения.

Упрощения — зло. Они приводят к проблеме белого пальто. «Мне казалось, что они не делают ничего полезного для своего народа, для своей жизни, для человечества (как они себя называли). Они постоянно что-то обсуждали, чем-то были заняты, работали, работали и еще раз работали. И все равно оставались ровно на том же месте, что и ребенок, научившийся читать, писать и считать, и только-только подобравшийся вплотную к настоящей учебе – к познанию мира и себя. Причем они вели себя так, словно подозревали, что им еще есть чему учиться, но когда-нибудь потом. Будто впереди у них много сотен лет жизни».

Героиня сама, вообще-то, «работает, работает, работает», и её быстро нагоняет с палкой понимание, что если она соскочит с иглы зарплаты, то через недельку бесславно помрёт на улице. Люди и рады бы не «работать, работать, работать», а учиться и познавать себя, но им, как и героине, надо спать под крышей, принимать душ, питаться. Она вертится как умеет. Они тоже. Никакой разницы между ними не заметно. Каков вклад героини в накопление знаний и полезного для своего народа? Она врачует? Врачи скорой помощи делают то же самое. Или те, кто работают в домах престарелых и моют стариков, не будучи эльфами в безвыходном положении. При этом у Крепис огромная фора — она уже живёт в несколько раз дольше, чем отпущено самым стойким кавказским долгожителям. Ей можно расслабиться на какое-то время. А ещё она умеет между мирами прыгать. А ещё у неё дополнительные возможности восприятия. Судит новых соседей Крепис, кажется, только по своему офисному окружению. Но она же сидела в библиотеках, изучая мир, в который её занесло, лазила в интернете. Наука развивается, врачи на вертолетах спасают умирающих, художники пишут картины, появились идеи гуманизма, начали топить за толерантность и инклюзивность, ищут способы борьбы с раком. Короче, не сплошная стагнация в бездуховном средневековье. Спишем её снисходительное превозношение на приём ненадёжного рассказчика. К тому же потом она приглядывается к Серафиму Витальевичу, аптекарше, собачникам и делает вывод, что люди тоже так ничего бывают.

Роман хорош тем, что задаёт старт провокационной предпосылкой — и дальше мысль уже несётся от этого пинка. Несётся она по маршрутам, при виде которых, автор, возможно, в ужасе замахает руками с криками «Куда?!» Это отлично. Текст должен провоцировать на бурные размышления.

Несколько комментов к непосредственно топориным оценкам.

Логичность. 

И в лоре, и в мелочах натыкаюсь на пробелы, которые хотелось бы заполнить, или на нестройность, как будто что-то выпало из системы. 

Героиня использует интернет, роется в книгах, осваивается достаточно, чтобы не выделяться из социума, но у неё образуются пробелы в тех знаниях, которые гораздо более доступны, чем те, которые она вроде как легко заполучила. И она периодически восклицает: что, правда? Не может быть! — по подсказке автора, который хочет эту деталь выделить. У неё триста лет опыта. Не первое перемещение. А это значит, выработан базовый алгоритм, как адаптироваться в новом мире (и она это несколько раз повторяет). При таких исходных она сразу изучает те вещи, которые наиболее важны. География нового мира, основные города — базовое, как по мне. Допустим, разглядывая карту, до Якутска не сразу взглядом дотянешься. Но она только что штудировала информацию для переезда. А это уже плотное и уже прицельное изучение карты, регионов. Даже если она планировала в ближайший городок сбежать, логично рассмотреть разные возможности. Например, где выше зарплаты, где дешевле жизнь, какие города считаются самыми развитыми (хотя бы чтобы от них держаться подальше). Новосибирск, Якутск, Хабаровск, Нижний Новгород... Крепис поступает на медика, значит, ей приходится искать информацию о вузах, специализациях, факультетах. Но она впервые слышит, что такое биофак и со своей любовью к природе не может расшифровать это сокращение. Она прожила в нашем мире три года, и не слышала о сожжении ведьм на кострах, хотя исследовала историю человеческих религий. При этом выучила/впитала английский хотя бы на элементарном уровне, чтобы анализировать слово «ковбой». 

Неожиданный переход от работы в интернате к работе в компании (которая занимается — чем?). Она обзавелась паспортом, получила копию аттестата. Но как состоялся карьерный перескок из санитарок в что-то типа офисного менеджера, если законная владелица паспорта не блистала академическими успехами? Должность не ахти какая интеллектуальная, да, но на каком основании её всё-таки взяли? Первая начальница — из жалости, ок, нет вопросов. А в компанию? Она не соответствует людским критериям красоты, чтоб за красивые глазки. У неё нет опыта. Мне бы маленький мостик-подсказку: одним днём уволилась предыдущая секретарь/архивист/офис-менеджер, а героиня удачно в этот момент зашла претендовать на вакансию уборщицы; Софья Степановна не только сообразила ей паспорт, но и познакомила с подругой дочки, которая работала в этой самой компании и замолвила за Крепис словечко; Крепис помогла кому-то из родственников умирающих стариков, те прониклись и походатайствовали. Всё-таки перекладывание бумажек — работа непыльная, это тёплое местечко, не Почта России и не «Пятёрочка». И я согласен на одну фразу-подсказку, хотя бы и на«мне пришлось применить простенькое заклинание/амулет».

Самое глобальное — ощущение, что не очень продумано, как делятся три лагеря, эльфы-охотники-простолюди, кто на ком стоит, периодически все они становятся единым «мы», где-то, наоборот, противопоставление одной расы другой. Охотники образовались как иммунная реакция человеческой расы на эльфов? Эльфы были изначально параллельным человечеству видом? В каждом мире свой вид — или везде базовые «люди-эльфы» и «люди-люди», и от тамошних людей отпочковались охотники, наученные первоначальными миссионерами с кинжалами? Я запутался. Акцентировалось несколько раз понятие Клятва, а потом оно потерялось в пути.

Самое сложное — амбивалентность в изображении эмоциональных способностей Крепис. Меня сильно подкашивало. Она заявлена как персонаж с определённым спектром эмоциональных реакций, что-то вроде «Сага Норен, полиция Мальмё» по сравнению с людьми. Положим, годы беженства и постоянных потерь закалили её и заставили смириться с тем, что она может в любой момент всё потерять. Или же её реакция на потерю родных очень… эльфийская? Мимоходом упоминается: «Да, не проходило ни дня, чтобы я не вспоминала Террэгана и Дармину. Я любила их обоих, но по-разному. Они были частью меня и их места в моей душе все еще болели ноющей фантомной болью. Я не думаю, что она когда-нибудь прекратится», — и это всё. Самой любви или тоски не показано. Напрашивается вывод, что это максимум, доступный в эльфийском диапазоне горевания. Но были гораздо более горячие всплески эмоций после смерти тётушки, эпизод с юношей, потом жаркие страдания по собаке (пусть даже чуток можно списать, что колбасило от неосознанного энергетического лечения этой собаки). А потом: «здесь мне пришлось проследить, чтобы в моем голосе появились эмоции: горечь, обида, немного злости». Она то прохладна и отстранена, то очень ранима. О собаке больше тревожится, чем о потерянных близких. (Я почти молился, чтобы собака не оказалась чеховским ружьём. Оказалась. Но вообще эпизоды взаимодействия с Метелью понравились больше всего.) 

Иногда, впрочем, именно люди реагируют странно, как будто это они пришельцы в нашем мире, а не героиня. Я не очень верю, что девушка, у которой при смерти жених, будет на полном серьёзе в первую очередь падать в ревность. Разве что Людочка с низкой самооценкой или у неё какой-то опыт нехороший был, но вообще — парень попросил позвать человека (ну эльфа), который его спас. Да перед Крепис-Кристиной ковровую дорожку надо выстилать, а не коситься подозрительно! Коллега твоего парня спасла ему жизнь? Поклониться в ноженьки, а потом звать в крестные детям. Этот человек (ну эльф) только что вытащил с того света твоего любимого. А спасать кого-то от смерти — вообще-то весьма человечное, социально одобряемое поведение. У Людочки могли быть претензии к тем, кто ломанулся прочь из офиса, бросив Матвея умирать, кто стоял столпом (спасибо, что на телефоны не снимали). Быть благодарным — естественно. Почему эту базовую реакцию объясняет человеку гостья из другого мира?

Матвей дважды за вечер выслушивает от девушки историю о других мирах — и хранит буддийское спокойствие. Хорошо, он сильно под мороком. Спокойствие и благожелательность вроде как воздействие эльфийского перекодирования. Но сама Крепис очень редко демонстрируют благость и безмятежность, только прохладность или тревожность. Кодирование должно было хоть как-то (например, не выдавать своих, осторожность перед охотником) сделать его более осмотрительным. Но он выбалтывает всё, как под сывороткой правды, а ведь клялся молчать. Через весь текст Матвей — наиболее уравновешенный, благодушный персонаж. Отчего мать ставит ему в упрёк, что он ведёт себя необычно (читай — не хамит, проявляет заботу, чего «никогда раньше не делал»). Парень — плюшевый мишка, заботлив и к родителям, и к невесте, и к коллегам, он не маньяк и не терминатор, о каком контрасте речь? Всем бы таких сыновей)

Язык

В первых главах выдержан ровно в том маринаде, в котором требуется для экшена. Собранный. Специально нашинкованный, чтобы отобразить динамичность происходящего и напряжённость героини. Дальше есть очень понравившиеся лирические моменты:

«Низкое зимнее небо светлело, делалось словно бы стеклянным, подсвеченным изнутри. Потом синий цвет стал уходить вверх, а снизу потек желтый, прозрачный, как лимонный сок свет. Он продвигался вперед медленно, но все движение было заметно. У холмов сначала появились огромные неясные тени, а потом они начали сужаться, приобретать очертания. И, наконец, из-за горизонта показалось оно – зимнее солнце. Неяркое, с розоватыми, словно румяными щеками от облаков вдалеке. И на снег легли желтые яркие блики, а в глазах заплясали солнечные зайчики. Я смотрела на солнце не щурясь. Оно не дарило тепла, но оно несло свет и настоящий, хоть и такой далекий? огонь. Когда нижний край оторвался от горизонта, я взяла пригоршню снега с того места, где солнечное пятно было особенно ярким и умыла им лицо».

«За тугой дверью – тусклая нервная лампочка, зеленые стены и желтый, исшарканный черными шрамами пол. Незаметное окошко, куда надо подойти и получить пропуск. За желтоватым стеклом не было толком видно дежурной женщины, только общие контуры тучного тела. Голос, выведенный наружу микрофоном…» 

А есть фрагменты, где можно бы почистить повторы и есть противоречия. «Он пошел вперед. Беллис и Дейзи все не выходили. Да, узкий проход – большая беда. Я побежала к тетушке Гацании. Она сидела, привалившись к стволу ели. И я не сразу заметила ее. Неудивительно. Она не дышала. Я чуть не подумала, что она задержала дыхание, чтобы ее сложнее было обнаружить, но налетел ветер, и я ощутила резкий запах крови. Нож торчал из ее груди. Надо было бежать, бежать что есть сил, но я не могла пошевелиться. Это было уже слишком. Тетушка Гацания, на которой держалась вся наша ветвь клана. Она не должна была умереть. Никогда. Я упала на колени рядом с ней. И только это меня и спасло – второй нож стукнулся в ствол над моей головой и упал на ноги тетушке. И хотя я думала, что никогда этого не сделаю, я упала ничком на землю и как можно быстрее поползла за дерево. Вряд ли у охотников есть ножи, которые способны пробить стволы».

С диалогами сложнее, там просачивается имфодамп, особенно в финальных объяснениях Матвея и Крепис, Матвея и матери.

Персонажи

Из всех обрисованы больше всех Крепис и Матвей. Остальные скорее заданные статисты с учётом выданной им функции. Презентация главной героини в первых главах хороша: происходящее, внутреннее состояние Крепис, её бэкграунд и выработанные за долгую жизнь реакции не растаскивает по тексту лебедем, раком и щукой. Она не падает в рефлексию на десять страниц, потому что, ну, блин, некогда, надо ноги уносить, но и не действует как терминатор. И — через её реакции читалось бы и без отдельного пояснения: да, такое в её жизни уже не раз бывало. Дальше начинается та самая двойственность, то ли она иная, с более приглушённой эмоциональностью и большей рассудочностью, то ли очень уязвимая. Мне нравится надеяться, что в последней трети романа началось её мутирование из вынужденной жертвы в существо, которое теперь может увидеть себя и по другую сторону баррикад, что долго подавляемое теперь нужно будет осмысливать и переваривать.