Рецензия на роман «Праздник Жизни и Смерти»

«Праздник Жизни и Смерти»: роман о людях, у которых пытаются отнять право на собственное прошлое

У этой рукописи очень много материала: социальная антиутопия, тёмное фэнтези, техномагия, политический заговор, романтические линии, реинкарнация или повторное существование личности, интриги бессмертных, классовый конфликт, религиозные институты, война, детективное расследование и буквально существующий мир мёртвых.

Но под всем этим обнаруживается одна достаточно цельная тема: кто имеет право сказать человеку, кем он является?

Мейссе это пытаются объяснить почти все. Лукрециан говорит: преступница. Суд — предательница. Государство — человек нижнего сектора, существующий пока это удобно системе. Приёмный отец говорит: ты не моя по крови, но моя по выбору. Сандикат рассматривает её как фигуру старой партии. Ловец душ видит в ней кого-то, кого потерял. Кальдаретт знает имя Лилит и считает её память угрозой самому устройству мира. Отто наконец говорит: «Вспомни, Лилит».

И только сама Мейсса на протяжении всей первой книги почти не знает ответа.

Поэтому самая перспективная версия романа — не «девушка с загадочным происхождением оказывается центром древнего пророчества», а история о насильственном присвоении личности. Государствами, мужчинами, прошлым, памятью, любовью и самой судьбой.

Именно тогда заголовок приобретает второй смысл: жизнь и смерть здесь оказываются не противоположностями. Настоящий конфликт проходит между жизнью своей жизнью и продолжением чужой.

Пройдемся шлифмашинкой по рукописи:

Начало — одна из самых сильных частей

Первые главы мне нравятся именно своей приземлённостью. Мейсса бедная. Ей нужно кормить отца. Она собирает остатки еды. Работает. Боится лишиться заработка. Знает, какие районы ей не принадлежат. Понимает, что богатый мужчина, предложивший помощь, теоретически может потребовать за неё плату.

То есть социальная система Уюна ощущается не через справку о государственном устройстве, а через тело человека, которому нечего есть. Это хороший фундамент. И на его фоне появление Эльазара работает особенно хорошо. Он буквально принадлежит другому миру, но нарушает классовую логику собственного государства просто потому, что не способен спокойно смотреть на избиение человека.

Очень удачно, что их первая встреча не романтизирована мгновенно. Мейсса не обязана верить красивому наследнику только потому, что читатель уже понял: он хороший. Она его кусает. Это прекрасная деталь. 

Эльазар — на данный момент лучший персонаж книги

У него есть то, чего не хватает некоторым другим важным фигурам: несколько несовместимых качеств одновременно. Он распущенный гуляка. Шут. Наследник режима. Человек, которому искренне неприятна жестокость. Избалованный мужчина. Друг людей значительно ниже себя по происхождению. Сын, который одновременно любит отца и всё сильнее понимает, что тот представляет собой.

И юмор здесь работает как защита. Чем страшнее происходящее, тем отчаяннее Эльазар пытается превратить ужас в реплику. Поэтому особенно удачен его перелом после гибели Руэля и Саэна.

Сцена на могилах хороша не потому, что он плачет. Она завершает раннюю маску персонажа: оказывается, за бесконечной лёгкостью действительно находился человек, очень глубоко привязанный к своим друзьям. Хорош и его конфликт с Лукрецианом.

В основе там не банальное: добрый сын против злого отца, а конфликт двух представлений о власти. Лукрециан считает, что государство существует благодаря контролю. Эльазар постепенно понимает, что государство без людей — просто механизм принуждения. Его защита Мейссы на суде — один из лучших крупных эпизодов романа. Там персонаж наконец использует не статус и не остроумие, а интеллект.

Руэль и Саэн

С Руэлем есть полноценная маленькая трагедия. Он предаёт друга не потому, что внезапно стал мерзавцем, а потому, что испугался власти. Потом понимает цену своего поступка и пытается исправить содеянное.

Это работает!!!

Его последующая гибель при попытке спасти отца Мейссы завершает линию искупления почти слишком идеально — но эмоционально конструкция понятна.

Саэн значительно слабее как самостоятельная фигура. Его гибель болезненна преимущественно через реакцию Эльазара, а не вследствие собственной развитой линии.

Если автор хочет, чтобы две могилы ощущались как две разные утраты, Саэну нужно раньше дать хотя бы одну сильную сцену, принадлежащую именно ему.

Лукрециан

Он функционален, но на фоне Кальдаретта начинает выглядеть несколько простым.

У него хорошая идеология: порядок важнее отдельного человека. И чрезвычайно показателен суд над Мейссой: закон используется не для установления истины, а для производства необходимого результата.

Это сильная политическая линия.

Но чем ближе к пожару, тем сильнее Лукрециан превращается просто в жестокого правителя, которого необходимо превзойти следующему, ещё более опасному правителю. Поэтому его смерть от руки Кальдаретта эффектна: «Септар Уюна мёртв. Неудобно. Прямо посреди ритуала». Но драматически Лукрециан умирает раньше, чем его конфликт с сыном полностью исчерпан. Эльазар только начал осознавать масштаб преступлений отца. Отец только потерял государство. Они ещё могли страшно интересно столкнуться уже не как родитель и непослушный наследник, а как два претендента на разное будущее Уюна. Кальдаретт просто обрывает эту возможность.

Если это сознательная трагедия — допустимо. Но читатель должен почувствовать именно: «они уже никогда не договорят», а не «старого антагониста убрали, потому что появился более новый и сильный».

Кальдаретт значительно опаснее

Именно потому, что он не похож на человека, который наслаждается хаосом. Он искренне считает хаос дефектом. Это важное различие. Лукрециан контролирует государство. Кальдаретт пытается контролировать саму систему причин и следствий. Его лаборатории производят людей, из которых удалено всё, что мешает эффективности. Его религиозная система способна очищать человека до фактического уничтожения личности. Он рассматривает Мейссу как переменную. Даже собственную дочь воспринимает как фигуру, которую можно использовать.

И финальное объяснение его позиции интересно: память Лилит для него не романтическая тайна, а системная угроза миру.

Вот здесь возникает потенциально сильный антагонист, потому что во второй книге полезно будет допустить хотя бы возможность: а что, если Кальдаретт не врёт насчёт опасности пробуждения Лилит?

Он может быть чудовищем и одновременно правильно диагностировать угрозу. Если окажется, что он просто лжёт, а Мейсса на самом деле прекрасная спасительница, конфликт заметно обеднеет.

Отто — хорошая мина замедленного действия

Финальное: «Я Кассиан. Тот, кто вернулся за тобой», не возникает из пустоты. После финала очень многие детали можно переосмыслить. Отто слишком хорошо знает технические туннели. Слишком быстро понимает сверхъестественные явления. Слишком спокойно воспринимает невозможное. С Ловцом разговаривает не как простой юноша, встретивший мифическое существо, а как старый противник. Его забота о Мейссе постепенно превращается в собственничество. Он умеет удерживать её внимание почти гипнотически. Ловец явно знает о нём то, чего не знает читатель. Поэтому раскрытие работает ретроспективно.

Но здесь есть обратная проблема (ложка дегтя в бочке меда): подозрительных сигналов так много, что Отто довольно рано перестаёт выглядеть просто Отто.

Читатель ещё не знает имя Кассиан, но понимает: этот человек точно не тот, за кого себя выдаёт.

Я бы оставил больше убедительных аргументов в пользу невиновной версии. Больше сцен, в которых он действительно просто тот мальчик, который вырос рядом с Мейссой.
Обосную:

Тогда предательство настоящего окажется тяжелее. Сейчас мы ждём раскрытия. Лучше, чтобы часть читателя продолжала надеяться, что ошибается.

И здесь появляется главный конфликт двух мужчин 

Ловец и Кассиан оба связаны с прежней жизнью Мейссы. Оба знают больше неё. Оба считают, что действуют ради неё. Оба явно имеют эмоциональные права, существующие прежде её нынешней памяти. И именно здесь роман может стать значительно интереснее обычного любовного треугольника.

Потому что вопрос должен быть не: кого выберет Мейсса — Ловца или Кассиана?

А: почему она вообще обязана выбирать кого-либо на основании чувств женщины, которой больше не помнит себя?

Если Лилит когда-то любила Кассиана — это не автоматически делает его возлюбленным Мейссы. Если у Лилит была связь с Гарсеваном — это не даёт Гарсевану права на нынешнюю Мейссу.

И вот это может стать великолепным конфликтом второй книги ( по мнению рецензента).

Ловец душ

Очень харизматичен. Его лучшие сцены — не демонстрации силы, а моменты, когда видно, насколько эта сила бессильна перед личной историей. Особенно в Призрачной столице. Мейсса касается прошлого, ничего ещё не понимая, а он буквально боится услышать то, что она может вспомнить. Финальная беспомощность тоже важна. До неё Ловец становится почти сюжетным чит-кодом: появились солдаты — придут души; появились убийцы — он уничтожит убийц; окружили героев — он прорвёт окружение.

Кальдаретт наконец создаёт против него систему, которая действительно работает: существа без душ, искусственно подавленные люди, контур, физически выводящий его из нужной позиции. И впервые легенда сталкивается с противником, который заранее исследовал механику легенды.

Это очень хорошо!!!

Мейсса — и главная проблема её агентности

В первых главах она очень деятельная. Мейсса добывает еду. Работает. Ухаживает за отцом. Отказывается от сделки Лукрециана. Сбегает. Принимает страшное решение со стариком после пожара. Спорит. Не доверяет. То есть существует как субъект.

Но чем сильнее проявляется её исключительное происхождение, тем чаще она становится объектом чужого интереса.

За ней следит Сандикат. Её хочет контролировать государство. Её защищает Эльазар. Её охраняет Отто. Её ищет Ловец. Её исследует Кальдаретт. Сейрэл рассказывает ей о её природе. Мёртвые ведут её. Прошлая личность пытается проснуться. И даже собственное тело начинает помнить вещи без её участия.

В результате примерно во второй половине книги сюжет постоянно сообщает: Мейсса чрезвычайно важна, но сама Мейсса всё реже определяет направление событий.

Это существенная проблема именно для этой истории!!!

Потому что роман тематически рассказывает о женщине, у которой пытаются отнять идентичность. Следовательно, её собственный выбор должен быть самым значимым действием книги.

Во второй книге, по моему мнению, я бы особенно внимательно следил за этим: Лилит не должна просто «проснуться» и заменить Мейссу.

Гораздо интереснее, если Мейсса скажет прошлому: ты тоже часть меня, но ты больше не имеешь права принимать решения вместо меня.

Отец Мейссы и тема крови

Откровение о том, что Тадеуш не является биологическим отцом, очень полезно тематически. Потому что весь последующий роман одержим кровью, происхождением и древними именами. А в самом начале уже дана простейшая альтернатива: родство может быть выбором. Тадеуш нашёл младенца. Мейсса спасла его не магией, а самим фактом своего существования. Он стал её отцом.

Поэтому, по мнению рецензента,я бы во второй книге обязательно возвращался к нему через память Мейссы. Это нравственный противовес всей мифологии Лилит. Кассиан может сказать ей, кем она была столетия назад. Гарсеван может рассказать, что она значила для него. Кальдаретт может предъявить генеалогию. Но человек, который действительно её вырастил, уже дал другой ответ: ты — моя дочь. И это гораздо сильнее любой магической родословной.

Пожар Уюна — мощная кульминация

Название здесь впервые раскрывается буквально. Праздник предназначен для соединения скорби и жизни. Граница между живыми и мёртвыми становится тоньше. И вместо символической встречи со смертью люди получают настоящую массовую смерть.

Это хороший, жестокий переворот.

Особенно работает то, что пожар уничтожает не один дворец и не одну группу героев. Разрушается сам социальный организм, который роман несколько сотен страниц строил перед читателем.

Но здесь есть проблема меры.

Автор показывает очень много отдельных смертей: семьи, детей, самоубийства, сгорающих людей, тела на улицах, разнообразные формы мучительной гибели.

После определённого количества трагедия перестаёт усиливаться.

Начинается инфляция ужаса. Одна женщина со сгоревшей куклой дочери может быть страшнее десяти дополнительных трупов, описанных следом. В сценах массовой катастрофы книге особенно полезен принцип: не больше жестокости — больше конкретности.

Переход в Йонукхар — одновременно интересный и опасный

После пожара кажется, что роман достиг кульминации. И тут глава 9 практически запускает вторую книгу внутри первой. Новый город. Новый государственный строй. Кальдаретт. Астра. Сеанил. Эон. Новые титулы. Новая политика. Новая придворная динамика.

Само по себе всё это интересно. Такталир даже визуально отличается от Уюна: если Уюн пахнет голодом, контролем и пылью, Йонукхар — красотой, ритуалом и стерильным насилием.

Но композиционно происходит второй старт примерно после уже состоявшейся большой кульминации.

Читателю хочется оплакать Уюн вместе с персонажами, а ему приходится срочно изучать новую императорскую семью. Я бы либо сильнее связывал Кальдаретта и Астру с первой половиной ещё до пожара, либо делал границу актов очень явной. Сейчас роман переобувается на ходу.

Астра

В ней много энергии. Её потребность во внимании отца хорошо объясняет демонстративность, сексуальность, дерзость и постоянное желание оказаться там, куда не звали. Она не просто «испорченная принцесса». Она дочь мужчины, который признаёт ценность людей только тогда, когда они полезны. Поэтому вся её жизнь превращается в: посмотри на меня, отец.

Это психологически понятно.

Но линия с Эльазаром развивается очень быстро. Между знакомством и почти романтическим откровением проходит совсем мало художественного пространства. Эльазар при этом буквально только что похоронил двух ближайших друзей и потерял страну.

Химия между ними есть.

Но отношения выиграют, если оставить им больше времени на сопротивление. Особенно потому, что оба очень похожи способом защиты: оба превращают уязвимость во флирт и театральность. Это хорошая пара именно для медленного развития, а не голопам по Европам.

Праздник как кольцевая конструкция

Очень нравится, что кульминация снова происходит на Празднике Жизни и Смерти — теперь уже в Такталире. В Уюне праздник уничтожается хаосом. В Такталире выясняется, что внешне прекрасный праздник сам является частью системы контроля. Особенно хороши маски. Персонажи, которые всю книгу скрывают настоящие имена, цели и прошлые жизни, буквально приходят на финальный танец в масках.

А затем маски начинают сниматься: Ловец становится Гарсеваном. Мейсса — Лилит. Отто — Кассианом. Лукрециан лишается самой маски власти — жизни.

Это очень подходящая образная кульминация.

Финальный клиффхэнгер работает

Финал действительно заставляет открыть вторую книгу. Причём он раскрывает достаточно, чтобы изменить значение уже прочитанного, но не настолько много, чтобы закрыть загадку.

Мы узнаём: Мейсса — Лилит. Отто — Кассиан. Ловец — Гарсеван, бывший Ардан. Все трое связаны старой катастрофой. Кальдаретт утверждает, что пробуждение памяти Лилит способно вернуть прежний разрушительный мир.

И самое интересное: Кассиан сообщает, что именно он вернул её. Это хороший последний крючок. Слабость только в том, что первая книга заканчивается практически перед ответом на главный вопрос собственной книги. Поэтому «Пепел времён» ощущается не полностью автономным романом, а первым томом одной очень большой истории.

Это нормально для цикла — но читателю нужно дать хотя бы один крупный законченный внутренний результат.

Таким результатом здесь может считаться падение Уюна и смерть Лукрециана. Я бы ещё сильнее подчёркивал это как завершение одной эпохи.

Самое важное рецензентное замечание — интимные сцены и согласие

Здесь нужна очень точная работа. В книге несколько эпизодов сознательно построены на нарушении контроля над телом. Особенно сон Мейссы в 12 главе. Разум сопротивляется. Сущности говорят ей по сути «ты ведь сама хочешь». Текст сообщает, что она не может сопротивляться. Она просит богов остановить происходящее.

А затем повествование одновременно утверждает, что она «позволила» и «желала этого».

Это создаёт очень неоднозначную семантику.

Похожий механизм возникает позже с Отто: Мейсса неожиданно хватает его, целует без вопроса, он пытается отстраниться, хочет сказать «нет», но возбуждается и продолжает. Если книга сознательно исследует опасные, принудительные и травматические отношения, всё это может работать.

Но тогда возбуждение персонажа нельзя автоматически использовать как доказательство согласия. Тем более тема всего романа — право владеть собственной личностью и телом.

Это не мелкая этическая придирка, а точка, напрямую связанная с основной идеей книги!!!!

Особенно после раскрытия Кассиана. 

Мир богатый, но слишком активно выдаёт словарь

Очень много пояснительных примечаний: септар, сарг, лига, гравитолёт, залесоны, Такталир, луминары, резонит, рисар, Доминар, Эон, Сейрэл и так далее.

Проблема не в количестве придуманных терминов. Мир действительно большой. Проблема в том, что примечания заставляют повествование временами напоминать RPG-кодекс.

Например, когда появляется Сейрэл, читатель сразу получает почти энциклопедическое определение существа. Но гораздо интереснее было бы сначала увидеть, что оно делает, и только потом постепенно понять, кто это.

То же относится к части технологий. У автора как раз хорошо получается объяснять мир контекстом. Например, классовое устройство Уюна прекрасно понятно по тому, как живёт Мейсса. Вот этому методу стоит доверять чаще.

Магия и технология пока существуют немного слишком удобно

В мире одновременно работают: резонаторы; Эйдолон; расщепление души; фазовые ограничения; невидимость; память крови; духи; переход между мирами; очищение личности; древняя магия; биомодифицированные люди; реликтовые визоры; технические сети; силы Кассиана; силы Гарсевана.

По отдельности всё интересно.

Но читателю пока трудно понимать границы возможного. А значит, в напряжённой сцене сложно предугадать, что персонаж действительно не способен сделать (режим бога???).

Ловец особенно страдает от этого до появления контрмер Кальдаретта.

В следующих книгах правила необязательно превращать в математическую систему, но нужны ограничения.

Что Ловец не может? Какова цена управления душами? Почему амулет действует именно так? Что требуется для перехода Мейссы между мирами? Что Кассиан может делать с памятью, а чего не может? Чем древняя магия принципиально отличается от технологии Йонукхара?

Чем яснее ограничения, тем страшнее их нарушение.

Точки зрения

Роман в основном написан как близкое третье лицо, но внутри одной сцены повествование довольно свободно перескакивает из головы в голову. Мы только что находились в ощущениях Мейссы — и уже знаем, что думает Отто. Через несколько строк — Ловец. Потом Эльазар. Иногда Астра.

Само по себе всеведущее повествование совершенно допустимо.

Но сейчас текст находится между двумя режимами: то очень близкая субъективная камера, то внезапно всеведущий автор.

Поэтому возникает эффект прыжков по головам.

Я бы либо сознательно сделал голос повествователя всеведущим и более заметным, либо закреплял сцену за одним персонажем и менял точку зрения только на отбивках. Для романа, где секреты и скрытые мотивы чрезвычайно важны, второй вариант особенно полезен.

Язык: талант есть, но текст почти не умеет говорить тихо

У автора хорошая образность. Города ощущаются. Есть красивые переходы между архитектурой, телом и эмоцией. Много удачных зрительных образов. Проблема в том, что почти каждая фраза хочет стать красивой. 

Тишина постоянно становится чем-то. Воздух густеет. Взгляд режет. Голос скользит. Сердце падает. Тень живёт. Пространство натягивается. Слова становятся лезвиями, скальпелями, проволокой, ядом.

Когда такие образы возникают время от времени, они сильные. Когда они сопровождают практически каждую эмоциональную реплику, возникает стилистическая инфляция.

По тексту показательны многочисленные повторы слов «взгляд», «голос»,  «будто», «медленно»,  «тихо» «слишком».

Они подтверждают ощущение от чтения: персонажи очень часто взаимодействуют посредством взгляда, голоса, паузы и метафоризированной реакции воздуха.

Книге нужны простые предложения.

Именно на их фоне красивые будут звучать красивее. Все опасные люди говорят немного одним голосом

Это особенно заметно у: Лукрециана; Кальдаретта; Верховного; Ловца; Сеанила; иногда Отто.

Они любят короткие парадоксальные формулы. Красивые угрозы. Фразы, которые можно вынести в эпиграф. «Не X, а Y». «Ты думаешь, что…, но на самом деле…» «Порядок не…, порядок…»

Как отдельные реплики это эффектно.

В массе появляется ощущение, что все влиятельные мужчины учились в одной академии афоризмов.

Эльазар как раз выделяется потому, что способен сказать глупость, пошутить не вовремя и разрушить собственный пафос. Остальным тоже полезно дать речевые дефекты. Кальдаретт может быть пугающе сухим. Ловец — старомодным. Лукрециан — бюрократичным. Отто — бытовым, пока маска ещё держится.

Тогда раскрытие Кассиана можно подчеркнуть даже изменением синтаксиса его речи.

Автор слишком часто объясняет эффект после того, как уже его создал (и как всегда напишу этим грешат 90% всех авторов)

Есть хорошее действие. Потом реакция. Потом метафора. А затем ещё предложение, объясняющее, что именно чувствовал персонаж.

Например:

Достаточно показать, что Отто слишком крепко держит Мейссу после смерти отца. Но повествователь ещё сообщает, что это было собственническое движение, что Эльазар всё понял и что Отто будто не хотел отдавать её миру.

Читатель уже все увидел и понял. (Нужно больше доверия читателю.)

То же происходит с Кальдареттом: его поведение прекрасно демонстрирует, что он рассматривает людей как инструменты. Не всегда нужно ещё раз называть его хищником.

Техническая вычитка тоже необходима

Встречаются обычные рукописные шероховатости: «сексуальнго», «писчинка», неудачные согласования вроде «каждая из которой», отдельные сломанные конструкции, пропущенные или лишние знаки, слова из двух разных редакций одного предложения.

Есть и структурная мелочь: глава 9 начинается как «Цветы Империи — I», а вторая часть уже называется «Могильный венок — II». Возможно, это сознательная парная конструкция, но оформление воспринимается как сбой нумерации.

Это всё решается обычной чистовой редактурой после работы над содержанием.

Итог

«Праздник Жизни и Смерти» — амбициозная, эмоционально очень насыщенная тёмная фантастика, в которой уже есть большой мир и несколько действительно сильных персонажей.

Лучше всего получились Эльазар, постепенное раскрытие Отто, социальный Уюн, суд, пожар, Призрачная столица и финальный Праздник в Такталире.

Самая сильная тема — память как одновременно право, оружие и форма насилия.

Самая большая композиционная проблема — переполненность: книга почти постоянно добавляет новые государства, системы, заговоры, персонажей, виды магии и тайные биографии.

Самая большая стилистическая проблема — перенасыщенная образность!!!

А главный риск истории — очень важный: Мейсса постепенно становится человеком, о котором все знают больше, чем она сама, и которого все хотят получить.

Но именно этот риск можно превратить в главную силу цикла. Потому что лучший вопрос второй книги уже задан финалом неявно.

Не: «Кто такая Лилит?»

А: «Даже если Мейсса действительно была Лилит — обязана ли она снова ею становиться?»

Вот вокруг этого у серии может появиться по-настоящему сильное собственное ядро.

Кому стоит читать

«Праздник Жизни и Смерти» особенно зайдёт любителям тёмного фэнтези с большой мифологией, политическими интригами, тайными организациями и персонажами с двойным дном. Хороший выбор для тех, кто любит истории о потерянной памяти, прошлых жизнях, древних тайнах, бессмертных существах и опасном происхождении главной героини.

Также книга рассчитана на читателей, которым нравятся эмоционально интенсивные романы: предательства, гибель близких, разрушенные города, травматические отношения, ревность, сложные привязанности и постоянное ощущение, что практически у каждого героя есть секрет. Отдельно может понравиться аудитории, которая любит харизматичных неоднозначных мужчин вроде Эльазара, Гарсевана и Кассиана, а также сочетание романтики, мрачной эстетики и дворцово-политического фэнтези.

Кому, скорее всего, не зайдёт

Сложнее будет читателям, предпочитающим камерные истории и небольшой состав персонажей: здесь много имён, титулов, государств, организаций, магических понятий и параллельных интриг.

Не лучший вариант и для тех, кто любит строго прописанные правила магии. Сверхъестественных механизмов здесь много, а их пределы пока объяснены не всегда достаточно чётко.

Может утомить книга и поклонников сдержанной, минималистичной прозы. Стиль очень эмоциональный и образный: много взглядов, пауз, метафор, напряжённых диалогов и эффектных реплик.

Стоит учитывать и тяжёлое содержание: массовая гибель людей, жестокость, травма, манипуляции, нарушение личных границ, неоднозначные интимные эпизоды. Читателям, чувствительным к подобным темам, роман может оказаться неприятным.

И наконец, книга вряд ли удовлетворит тех, кому нужен полностью закрытый сюжет в одном томе. «Пепел времён» явно работает как первая часть большой истории и заканчивается крупным раскрытием с расчётом на продолжение.