Рецензия на сборник поэзии «Где-то на белом свете»

Начиная работу над рецензией на стихотворный сборник Анатолия Федорова, я пребываю в такой знакомой растерянности простого читателя перед мощными вещами: это великолепно, но пойди это опиши.

Потому что хочется, положа руку на сердце, написать от души, коротко — его стихи отличны. Они сильно, профессионально написаны, они греют душу, они умно забавляют, заставляют задуматься и начать сопереживать автору.

Но тому должны следовать пункты, с пояснениями: в чем именно, что это за поэзия, чем она мне нравится, и что в этой моей оценке принимается за точку отсчета по дефолту. Ведь тогда так и подмывает спросить — а как же Рудаки? А как же Виктор Гюго? А как же Наше Всё?

Потому я изберу чуть другую формулу для того, что вижу.

В том особом направлении литературы, именуемом нынешним русскоязычным самиздатом — стихи Федорова явление яркое, в первую очередь своим мастерством.

Я уж не знаю почему, но для меня авторская самиздатовская поэзия четко расслаивается на две несмешивающихся категории, без промежуточных стадий — откровенное любительство и откровенное мастерство. И Бог весть почему, но я на практике почти не вижу градаций между этими двумя уровнями.

Казалось бы, если любой автор на старте начинает с милых эмоциональных, но весьма любительских поделок, и потом развивается в сторону высокого мастерства -  то мы должны видеть множество поэтов в промежуточных стадиях зрелости. Однако лично я их почти не вижу, и это наводит на мысль, что мои исходные представления об эволюции поэтов весьма благостны, оптимистичны, но реальности не соответствуют.

То есть рождается мысль, что, на самом деле всё не так. Кто-то пишет сильно и хорошо уже изначально, а кто-то не писал хорошо, и писать не будет.

Мысль спорная, что и говорить:
- во-первых, никто в 15 лет не написал произведения на уровне Серебряного века, просто долгий этап становления, черновиков и мусора остается для нас скрытым;
- во вторых, сама по себе «серая зона» на самиздатовских порталах сильно размыта, и в глаза взыскательному читателю не бросается: лежит себе по сусекам с произведениями, копит лайки друзей и ласкает эго автору.

Но. Есть один нюанс, и я рискну провести аналогию с породистыми собаками и кошечками — стадию щеночка и котенка не обойти, не избежать, но в одном случае это щеночек колли, а в другом — милой Жульки из соседнего двора. И ни тренировками, ни прическами ты не сделаешь из жулькиной детки породистую собаку для выставок.

Вот потому я и смотрю каждый раз с некоторым внутренним снобизмом на нового автора — кто он, на что способен, есть ли что ждать от него? И именно потому так приятны свидания с творчеством автора, чья «породистость» не вызывает сомнения с первых строк. Анатолий Федоров — и с этим согласятся все его верные читатели и почитатели -  как раз яркий пример такого «породистого» поэта.

Я понимаю, как это работает. Тот самый талант — не просто объем вложенного труда, это въедливость и требовательность к самому себе и к своим строкам. Это способность допиливать напильником и не щадить слабые строки и целые произведения. Это та легкость, и тот драгоценный блеск чистого золота, за которым стоят тонны промытой породы.

В его стихах есть всё то, что ищет усталый взор, так редко находя у иных — изящные, незамусоленные рифмы, чеканные строки, полные большого уважения к ритму, не спотыкающиеся и не ломающиеся под взором то там, то тут. И всё это служит для выражения свежих, остроумных идей. Тематика — жизнь, любовь, быт и как это выглядит со стороны, если чуть отрешиться от людской серьезности.

Есть девушка на свете,

Одна вторая ян,

О ней мечтает йети,

Идущий сквозь бурьян. («Полуян»)

Как по мне, это прелестно. Во-первых, сама милая игра — когда из фамилии Полуян рождается некая уморительная и трогательная «одна вторая ян». И весь дальнейший паноптикум сюрреализма — и приснопамятный «кыштымский карлик» Алешенька, и прочие Несси с йетями подтягиваются в эпицентр, так сказать, «действия» — в мир диванного недеятеля эпохи начала интернета, когда все доступные тебе подвиги — это знать, разбираться, коллекционировать и мечтать о загадках природы, а Полуян тебе будет в награду за смелость проникновения в ее ванную!

Я шёл гулять и вышел вон,

И услыхал концерт окон,

На самой-самой высоте

Они звенели.

А с ними — проданный мой смех,

Он затерялся среди тех,

Кто запрещает просто жить

На самом деле.

(«Концерт окон»)

Вот вам и продолжение темы. Ключ к пониманию автора, как он видит свое место среди этого поколения «диванных» — когда тебе велено жить так или этак (или исподволь лишают выбора вообще). Напоминает пронзительное у Высоцкого: «а в подвалах и полуподвалах ребятишкам хотелось под танки!». Только в отличие от того, послевоенного, наэлектризованного рассказами отцов-фронтовиков, это «диванное» поколение — с затянувшимся детством. Из которого его никто не выводит, ибо с такими — легче. Они не заметят, что на улицах что-то не так, они там и не бывают особо. Их мир — это йети, посохи магов, ролёвки толкинистов, походы по пейзажам за ландшафтами — и целая, нерасполовиненная тян в награду. А поэт, который это видит — понимает, что он сам давно продался, и смехом своим, и глазами своими, и честью своей. И созвучны ему нынче только песни окон на ветру. Этакая беспощадная к себе меланхолия.

Я не ставлю себе целью разбор каждого стиха и расслоение его на отстоявшиеся смыслы. Мне главное — глубина анализа мира.

Здесь — и улыбчивый пафос выпускников некой альма-матер, кои среди страниц классики как у себя дома:

Сказал однажды Дафнис Хлое:

— Я помню Думы и былое,

Когда, закрывшись тет-а-тет,

Кончаешь университет.

Здесь — и откровенные игры в слова, но с тем же горьким и ехидным подтекстом:

Даже кобра, когда добра,

Далеко, брат, найдет бобра,

А на ком анаконды взгляд,

Говорят, встанет, вряд ли в ряд. (Ужи)

Ах, эта шикарная, незатасканная внутренняя рифма, «даже кобра — далеко, брат» — уже ради одного такого звучания стихотворного мяса стоит почитать! А ведь в это еще и смысл вкладывается нешутейный!

Стихи — датированы, и если в эти даты вчитываться, сначала удивляешься, потом начинаешь понимать очередные правила мироздания. А потом удивляешься обратно. И уже таковым остаешься.

Суть в том, что сборник, представленный нам, расслаивается четко и однозначно на две эпохи — начало нулевых, и начало двадцатых. За кадром остается, что писал автор между этими временами, но в сборнике стихи лишь этих временных слоев. И обращает на себя внимание, что будучи моложе на двадцать лет… автор (кстати, как многие иные) пишет глубже, язвительнее и горше. Чем ныне.

Потом понимаешь, почему так — пока ты молод, ты с упоением всматриваешься в бездны старения, никчемности и прочих теоретических ужастиков. А пройдя свой путь и ощущая эти муторные бездны, которые дают нам мудрость и опыт очень уж скупо и втридорога — зато в избытке награждают сединами, болячками и общей тошнотой от жизни — когда ты уже вляпался в этот этап, ты напротив, стремишься, сделав в себе ревизию, переоткрыть свои запасы смеха, юности и в чем-то детства.

Тогда наступает тот второй этап, о котором я говорил — дескать, ну да, парадоксально, но логично — от юного «старичка-мудреца», в своем творчестве только постигающего, что такое стареть — до реально стареющего, который вдруг начинает ловить вкус к жизни и смеху.

А потом снова вчитываешься в стихи с датами — и видишь, как автор в очередной раз выкидывает парадокс — вместо «большеголовой юношеской мудрости» он становится мудрым по-настоящему, как айсберг, с его огромной сизой подводной частью, но яркими и веселыми блестками на видимой части.

В этом и то, что объединяет этот небольшой сборник — он не хронологическая коллекция, и даже не столько тематическая. Он демонстрирует именно этот путь автора в его развитии, причем с удивительным обратным ходом стрелки.

Подытожу.

Читайте Анатолия Федорова. Он вас не обманет. Он не подведет. Он не согласится на плевую рифму, он тонко работает над каждой строкой, и - он не пишет о чепухе. А то, что он осмысляет в своей парадоксальной, и порой просто уморительной манере — касается нас всех. Живущих свою жизнь, и думающих, а туда ли мы ее, собственно, говоря, живем?