Рецензия на повесть «Начни говорить правду»

Волею случая, мне достался халявный билетик на … (не побоюсь этого слова) грандиозное представление коим оказался роман “Начни говорить правду”.  

Сюжет. 

Сюжета нет вообще. 

Знаете, в чём секрет народного творчества, если посмотреть на него не как на собрание текстов, а как на особую технологию воздействия на человека, которому совершенно не обязательно понимать, что происходит, чтобы продолжать слушать? Матерные частушки — это же чистый антисюжет, поскольку там нет начала, середины и конца в том смысле, в каком эти вещи традиционно трактуются литературой, а есть только ритм, рифма и энергия, и вот тебе: «Эх, топни нога, топни правенькая, я плясать пойду, хоть и маленькая», то есть ничего, строго говоря, не происходит, никто не развивается как личность, не меняет мировоззрение, не проходит путь героя и не приходит к осознанию собственной смертности, но пляшут все, потому что сюжета нет, а драйв присутствует. Возможно, именно поэтому сюжет вообще является такой важной штукой только для скучных людей, которые боятся спонтанности и хотят ориентироваться в потоке, тогда как сверхзадача настоящей частушки в том, чтобы ударить по мозгам и отскочить. Как у этой книги. Только вместо ритма здесь неологизмы, вместо пляски — судороги. Ну серьёзно, какой там сюжет, если вся конструкция напоминает кашу, которую сварили не из крупы, а из воспоминаний, случайных мыслей и случайных предметов, найденных в карманах старого пальто. Сварили не  в кастрюльке, а электродуговой сваркой.  Мишка то там, то сям, то год назад, то сейчас, то дикарей учит пшеницу сажать, то бабу свою отбивает, то с драконами разговаривает, а драконы эти, оказывается, вовсе не драконы, а хер пойми чего, железки летающие, и всё это мешается в башке, как в блендере, причём блендер этот, судя по всему, и в в розетку не включен. Я читаю главу, думаю: ну вот, сейчас всё встанет на свои места, сейчас автор наконец даст мне какую-нибудь точку опоры, хотя бы маленький табурет среди этого философского болота, чтобы я мог поставить на него одну ногу и перевести дух. А хрен там. Автор как будто специально путает, чтобы я, дурак, не расслаблялся, и ведь работает, зараза, потому что сидишь, как привязанный, и уже понимаешь, что бросить книгу означает не просто перестать читать, а признать себя слабаком, который не выдержал напора слов, которые нормальный человек вообще-то не должен встречать в одном абзаце. А я не слабак. Я дочитаю. Даже если мозг закипит.

Персонажи

Персонажи — картонные, но замысловатые по конфигурации. 

Как коробка из-под обуви если ее развернуть на плоскости. Контур сложный, но это если в фас. Если в профиль - бумага. Бывает такое: умер дальний родственник, которого ты и не знал толком, но всё равно идти надо, потому что родственник, каким бы дальним он ни был, обладает этим странным свойством конвертировать свое отбытие  в социальную обязанность, и ты стоишь перед шкафом и думаешь: «Чёрные туфли? Слишком парадно. Кеды? Слишком по-спортивному. А может, боты лыжные? Нет, не сезон», и в итоге надеваешь старые мокасины, потому что в них удобно стоять у гроба, а внутри при этом совершенно пусто, поскольку ты не скорбишь, не плачешь и даже особенно не думаешь о покойном, а просто выполняешь функцию, которая на тебя возложена обстоятельствами. Этим преисполнены  персонажи Монгольштампа.  Они стоят в почетном карауле у гробика сюжета в растоптанных  штиблетах фабрики “Скороход”, и глаза у них сухие, и внутри ни боли, ни радости, ни какого-нибудь другого человеческого трепета, который сподвиг бы читателя сказать: вот, живой человек, я его понимаю, я за него переживаю, я боюсь за него. Но в них очевидна лишь функция и необходимость каким-то образом присутствовать в происходящем. И ты смотришь на них и не знаешь, что делать-то?  Рыдать или аплодировать. Мишка этот, на первый взгляд парень как парень. Прежний опыт нашего восприятия ожидает, что у него есть характер, желания, страхи, противоречия и прочие признаки внутренней жизни, но стоит заглянуть внутрь, и там пустота, шарик для пинг-понга, который почему-то оказался внутри человеческого организма и теперь перекатывается там, создавая ощущение движения, хотя никакого содержания за этим движением не стоит. Но! Погружаясь в роман, понимаешь, что в том авторский замысел и состоял. Автору одушевления и не требовалось, ему важно, чтобы Мишка таскал читателя по этому бедламу, как экскурсовод, которому выдали маршрут, но забыли объяснить, про что экскурсия, что находится в залах дворца  и зачем туда вообще люди ходят. И ведь не отвлекаешься. Потому что если бы Мишка был живым, с кровью и соплями, я бы за него переживал, а так я просто смотрю на него как на экскурсовода в музее чокнутых, где экспонаты периодически разговаривают, меняются местами, объясняют друг другу устройство Вселенной и делают вид, что именно так всё и должно быть. И мне этого оказалось достаточно чтобы восхищаться . Странно, да? А вот так.

Юмор.

Юмор тут такой надсадный, что мама не горюй

Мама — она святое, и её надо почитать даже тогда, когда она говорит странные вещи, потому что в детстве тебе кажется, что мама просто говорит какие-то бытовые глупости, а потом проходит сколько-то годиков, ты читаешь книгу про постлюдей, бессмертие и летающие железки и вдруг понимаешь, что изрядная часть человеческой мудрости действительно может быть сформулирована на кухне между кастрюлями  и пакетом с пакетами. Моя мама, например, говорила: «Сынок, если будешь много смеяться, к старости морщины будут», но читая эту книжку не ржать просто не возможно. Сам Осип наверное хохотал на каждой странице, и морщины у него, видимо, уже изрядные, но главное заключается в том, что он почитает не маму, а абсурд, он кланяется ему, как иконе, признаёт его высшей формой организации окружающей действительности и при этом умудряется делать это так, что ты сначала смеёшься, и только потом понимаешь, над чем именно смеялся. Потому что абсурд — он как мама: всегда рядом, всегда неожиданный, всегда говорит тебе то, что ты не хочешь слышать, но то что он вещает -  правда. Автор ржёт над всем подряд: над попами, над политиками, над художниками, которые малюют пустоту и называют это искусством, над людьми, которые считают себя умными, и вообще над самой человеческой привычкой превращать любую ерунду в систему убеждений, если достаточно долго повторять её с серьёзным лицом. Я прям орнул, когда читал, как дикари крутят пальцем у виска, потому что Мишка сказал, что это круто, и прикол тут в том, что это же мы, потому что мы такие же лохи, только вместо одних камней у нас другие камни, вместо одних священных предметов другие, вместо костра экран, вместо шамана человек с микрофоном, а вместо древней уверенности в том, что мы понимаем устройство мира, современная уверенность в том, что мы понимаем устройство мира, хотя разница между этими двумя состояниями иногда не уловима. Мы верим в фигню, машем руками, считаем себя умными, а потом наступаем на те же грабли, причём особенно смешно становится тогда, когда человек, наступив на грабли, начинает писать трактат о природе граблей и через триста страниц доказывает, что именно так и должен был поступить свободолюбивый и осознанный субъект. Смешно. До колик. Но внутри свербит, потому что правда больно бьёт.

Философия.

Философия традиционная. 

Правда потом, ближе к концу, автор просто слетает с катушек. Вы знали, что кабельные катушки бывают разных размеров, и если задуматься над этим совершенно бесполезным фактом достаточно долго, то он почему-то начинает казаться подходящей метафорой для книги, в которой сначала всё аккуратно намотано, потом постепенно разматывается, а ближе к концу выясняется, что конец кабеля где-то есть, но найти его практически невозможно? Есть малые — для телефонных проводов. Есть средние — для силовых кабелей. И есть огромные, как колесо обозрения, — их везут на трейлерах и разматывают неделями. И если катушка плохо намотана, кабель путается, идёт петлями, натягивается, и в итоге рвётся, потому что у любой системы, сколько бы она ни была рассчитана на нагрузку, существует предел, после которого порядок превращается в узел. Автор в финале берёт самую здоровенную катушку и бодро разматывает её, и философия летит во все стороны, как перекрученный провод, а ты пытаешься поймать конец, потому что должен же где-то находиться конец, если есть начало, но его нет, потому что катушка пустая, а автор уже свалил пить чай.  Он перестаёт шутить. Точнее, шутки остаются, но их заваливает тоннами всякой умной херни, и ты вдруг обнаруживаешь, что то, что ещё недавно казалось весёлой фантастической кашей, превращается в лекцию, на которую тебя никто не записывал твой психоаналитик, но которую ты почему-то продолжаешь слушать. Сингулярность, трансгуманизм, бессмертие, этика, сознание, машины, боги — и всё это вываливается на тебя одной кучей, как из мешка с картошкой, причём картошка здесь уже давно перестала быть картошкой и стала вопросом о природе субъективности, а мешок, возможно, является метафорой человеческого тела, хотя ты уже не уверен, потому что автор за последние несколько страниц успел превратить практически каждый предмет в философскую проблему. Я сидел, хлопал глазами и думал: «Это уже не книга, это лекция в психушке”. И читать это стало тяжело. Как кирпичи таскать.Но я тащил. Потому что интересно было, чем же эта вакханалия закончится, и здесь возникает то странное состояние, когда человек продолжает делать то, что его утомляет, исключительно потому, что уже слишком далеко зашёл и теперь хочет узнать, была ли у этого мучения хоть какая-нибудь конечная точка. А закончилась она ничем.

Случайность.

Был у меня случай. 

Собрались мужики, отмечали день рождения Олег Петровича, разговоры пошли душевные, про жизнь, про любовь, про смысл бытия, то есть ровно те темы, которые возникают у людей тогда, когда уже выпито достаточно, чтобы перестать стесняться собственного мнения о Вселенной, но ещё недостаточно, чтобы забыть, что содержимое сосуда всё-таки надо экономить. И тут — бац! Бутылка пустая. А заначки нет. Все смотрят друг на друга, и повисает такая тишина, что хоть вешайся, потому что в этот момент становится совершенно ясно, что продолжения не будет, что никакого следующего уровня разговора не предусмотрено, что человеческая цивилизация достигла своей конечной точки именно здесь, в кабинете Олега Петровича, где закончилась бутылка. Не будет ни ответа, ни откровения, ни хмельного тумана. Вот так и с этой книгой.  Автор подносит тебе стопочку, ты уже поднес её к губам, чувствуешь, что сейчас наконец произойдёт то самое, ради чего ты всё это время тащился через философию, неологизмы, дикарей, драконов и постлюдей, а он — хоп! — отбирает и говорит: «Дальше сам, дорогой». И уходит. Открытый финал, блин. Главный герой оказывается перед выбором, а ты не знаешь, выбрал ли он бабу или правду, зоопарк или космос, и всё, потому что автор захлопнул дверь перед носом и ушёл в закат, оставив тебя с ощущением человека, который дошёл до начала очереди и только там узнал, что отдел закрыт. Было обидно. Потому что я прошёл через это месиво, переварил все эти «трудовольствия» и «благопрепятствия», прослушал все эти лекции постлюдей, которые уже сами, кажется, не помнят, где заканчивается философия и начинается словесная драка, и мне не дали ответа. Но, если подумать, может, оно и к лучшему. Может будь все по другому, я бы забыл эту книгу через день, потому что готовый ответ редко задерживается в голове надолго, особенно если его подают с инструкцией по применению, а так она сидит в башке, как заноза, то есть постоянно напоминает о себе именно потому, что её невозможно окончательно достать. И не выковыряешь.

Слова. 

Словакия — это страна в центре Европы.

Живут там словаки, говорят они по-словацки, у них есть горы, замки и, говорят, неплохое пиво, но при чём тут слова, если мы вроде бы говорим о книге, а не о географии Центральной Европы? При том, что автор, как словацкий альпинист, карабкается по вершинам русского языка, цепляясь за каждую скалу неологизма, и делает это не потому, что ему обязательно нужно попасть куда-то наверх, а потому, что обычная тропа, видимо, кажется ему слишком скучной. Он не идёт по тропе. Он лезет там, где никто не лез. И ты лезешь с ним. Ты уже на высоте, дыхание сбилось, пальцы стёрты, а он кричит: «Давай, ещё чуть-чуть, там классный вид!», и ты продолжаешь, хотя уже совершенно не понимаешь, зачем это делаешь, а потом вид действительно открывается, и ты обнаруживаешь, что вид классный, но сил уже нет, потому что ради него пришлось протащить себя через такое количество слов, которое нормальный человек употребляет за неделю, а здесь их приходится переваривать за один вечер. Их тут до хрена.  И каждое второе — придуманное самим автором. Сначала я спотыкался, как пьяный на ровном месте, потому что мозг ещё пытался установить соответствие между словом и привычным предметом, потом привык, потому что человек вообще удивительно быстро привыкает к любому безумию, если оно достаточно долго повторяется, потом начал получать кайф, поскольку в какой-то момент обнаруживаешь, что уже не спрашиваешь, существует ли такое слово, а просто принимаешь его как ещё одну деталь окружающей действительности. «Смертьфон», «утилевизор», «ненавидео из дырнета» — это же просто песня. Осип не просто насочинял словарь, он над нами издевается, показывает, как мы сами превращаем язык в кашу, как каждое новое слово появляется из старых слов, а потом начинает жить собственной жизнью, или, может, он просто угарает, и никакой большой теории здесь вообще нет, не знаю, но мне зашло. Местами. Когда не слишком много. А когда слишком много — начинаешь захлёбываться. И это тоже круто.

Аромат.

Аромат у книги — как у старого чулана. 

Меня однажды заперли за проказы в чулане, а я хотел там зажечь спичками старую лампу керосиновую, но облился керосином и поджог себя, а дверь была в чулане крепкая и никто не услышал, как я ору, в результате я сгорел к ебеням и вместе со мной весь четырёхквартирный дом с деревянными перекрытиями и ещё шесть человек, а самое плохое, что за это происшествие ругали бабушку мою, хотя она была не виноватая, потому что это я себя плохо вёл, а она плакала и говорила: «Внучек, ай-яй-яй»? А  я лежал в морге покрытый хрустящей корочкой и молчал, потому что правда была горькая: я жаждал  Света, а создал  пепелище, потому что себя плохо вёл. Я бы вел себя получше если бы только знал чем может закончиться истерический отказ кушать манную кашу. Но былого не вернуть и впредь я никогда не буду прежним как до прочтения романа. Во время чтения ощущение такое будто в чулане сидишь. Там пыль, прелые тряпки и что-то сладкое, приторное, то есть пространство, которое одновременно напоминает о детстве, смерти, наказании и какой-то странной человеческой привычке складывать ненужные вещи в тёмное помещение, надеясь, что однажды они снова понадобятся, хотя прекрасно понимаешь, что этого никогда не произойдёт. Там, внутри, живут дикари, которые думают, что они крутые, и постлюди, которые смотрят на них сверху вниз, и все они — мы, потому что граница между дикарём и постчеловеком иногда проходит не между двумя видами существ, а прямо внутри одного человека, который утром считает себя вершиной цивилизации, а вечером поклоняется какой-нибудь совершенно непонятной вещи только потому, что все вокруг делают то же самое. Вернее, мы — это они.

Для кого книга.

Книга — не для слабаков.

Есть такая штука — мемы, и они проникают в голову так, что ты уже не можешь думать иначе, потому что сначала кажется, что это просто картинка или фраза, потом ты начинаешь вспоминать её в подходящий момент, потом начинаешь использовать её сам, а потом внезапно обнаруживаешь, что она стала частью твоего способа воспринимать мир. Вот, например, я после этой книги не могу нормально смотреть на обычную ложку, потому что в голове вертится: «А что, если ложка — это не ложка, а средство для переноса пищевого субстрата в зону биологического усвоения?», и вроде бы ничего особенного в этой мысли нет, но после неё обычная ложка уже перестаёт быть обычной ложкой, потому что слово демонтировало сей предмет, разобрало его привычность и заставило посмотреть на него как на математическую функцию.

Идея.

Странные идеи — они как вирус.

Сначала ты смеёшься, потом кашляешь, потом температура, а потом ты уже не ты. Ты — носитель. И роман «Начни говорить правду» — это такой вибрион самого заразного вируса, она заражает, и ты уже не вылечишься, пока не перезаражаешь кого-нибудь ещё, а если этот кто-нибудь после прочтения начнёт смотреть на обычную ложку и спрашивать, действительно ли она является ложкой, то процесс можно считать состоявшимся. Таких книг — раз, два и обчёлся, и даже если автор, конечно, перемудрил, переборщил с перцем, пересолил, добавил лишнего жира и вообще иногда создаёт ощущение, будто решил проверить наши мозги на прочность. Если ты выдержишь, то ты уже не будешь прежним.

ТЫ ОБЯЗАТЕЛЬНО НАЧНЕШЬ ГОВОРИТЬ ПРАВДУ