Рецензия на роман «Третья концепция равновесия»

  Ярослав Веров "Третья концепция равновесия": философская фантастика на грани абсурда

  «Третья концепция равновесия» - это роман, который гораздо легче назвать странным, чем хорошим или плохим. Он мощный именно там, где должен был бы быть слабым, и слабый там, где автору особенно хотелось продемонстрировать мощь, где автор строит фантастический мир, в котором человечество как будто уже прошло свой исторический срок, а разумная жизнь продолжает развиваться по каким-то новым, довольно издевательским законам. В центре повествования - Фомич и Лукреций, персонажи, их трудно представить в качестве традиционных героев космической эпопеи, легче представить их так: два человека, случайно забредшие в философский трактат и теперь вынужденные спасаться от его автора. И в этом есть своеобразное достоинство романа.

  Сюжет в этой книге не столько развивается, сколько разворачивается, автору явно интереснее не вопрос «что произойдет дальше?», а вопрос «а что будет, если довести эту идею до абсурда?». Первая и вторая концепции равновесия становятся своего рода двумя способами устроить мир: 1) разум господствует над природой и переделывает ее под себя; 2) стремление к равенству превращается в еще одну форму насилия: все различное следует привести к единому стандарту. И вот здесь появляется третья возможность: не переделывать внешний мир бесконечно, а изменить отношение сознания к миру. Замысел хорош, он сегодня звучит подозрительно современно, человечество научилось исправлять все, кроме собственной склонности к исправлению. Но сюжет периодически перестает быть сюжетом и превращается в демонстрацию авторских возможностей. Некоторые линии работают на общую конструкцию, другие существуют скорее потому, что автору было интересно довести очередную интеллектуальную шутку до конца. Поэтому роман местами напоминает очень длинный разговор исключительно умных людей, которым совершенно некому сказать: «Хорошо, но вернемся к делу».

  Повествование рваное, намеренно усложненное, временами почти галлюцинаторное. Для обычной научной фантастики это могло бы стать недостатком, читателю приходится не столько следить за событиями, сколько восстанавливать правила мира. Но здесь это соответствует задаче, автор не хочет создать прозрачную вселенную, в которой читатель чувствует себя туристом с путеводителем, читатель должен испытывать некоторое интеллектуальное головокружение. Мир романа устроен так, чтобы привычные причинно-следственные связи постепенно перестали казаться надежными и проблема возникает тогда, когда автор начинает слишком явно рулить этой сложностью. Иногда чувствуется не естественное движение мира, а рука человека, который переставляет декорации: сейчас нам нужен философский поворот - значит, будет философский поворот; теперь нужна новая странность - значит, появляется новая странность. То есть, местами роман управляет сюжетом слишком заметно. Герои Фомич и Лукреций едва ли не лучшие элементы книги именно потому, что они не похожи на идеологические символы, они - не рыцари будущего и не мудрецы, спустившиеся с космической горы, это люди со слабостями, привычками, раздражением, бытовой приземленностью. И на их фоне вся космическая метафизика приобретает дополнительный комизм, в котором собенно удачен сам принцип: маленький человек оказывается внутри огромной философской конструкции. Психология героев, однако, не всегда выдерживает ту глубину, которую предлагает сюжет, и иногда персонаж делает что-то потому, что этого требует не его характер, а следующая стадия авторского замысла. В такие моменты за Фомичом и Лукрецием действительно начинает угадываться кукловод, но назвать их марионетками, все-таки, было бы несправедливо, они достаточно живы, чтобы читатель не воспринимал их исключительно как говорящие головы.

  Язык - отдельная причина читать роман. Ярослав Веров любит сталкивать высокое с низким, философское с бытовым, космическое с коммунальным, у него рядом могут существовать метафизика и почти анекдотическая интонация. Это создает тот самый эффект, когда абсурд перестает быть украшением и становится способом описания реальности. Иногда, правда, возникает ощущение словесного переедания, автор знает слишком много интересных слов и концепций и не всегда способен отказать себе в удовольствии предъявить их читателю. Но это простительный недостаток для романа, который сознательно выбирает интеллектуальное излишество вместо минимализма.

  Главное допущение романа - существование Мнимого мира, в котором реальность приобретает преимущественно ментальный характер. Здесь Веров делает наиболее интересный ход: фантастика перестает быть вопросом техники. Обычная научная фантастика спрашивает: «Что будет, если мы научимся летать быстрее света?», а вот автор спрашивает: «Что останется от нас, если материя перестанет быть главным условием существования?» И это уже гораздо интереснее,  звездолеты, необычные существа, фантастические цивилизации здесь не самоцель, их функция - поставить под сомнение человеческую картину мира. Убери часть декоративной фантастики - роман выживет, но убери Мнимый мир и идею третьего равновесия - останется совсем другая, гораздо менее интересная книга.

  Психология отношений. Здесь роман неровен и самое убедительное в отношениях героев не сентиментальная близость, а товарищество людей, оказавшихся в одинаково нелепом положении. Они не становятся внезапно идеальными друзьями только потому, что этого требует жанр. Но по мере продвижения к философской кульминации человеческая мотивация иногда уступает место концепции. Персонажи начинают делать то, что необходимо идее, а не обязательно то, что сделал бы живой человек. Это классическая болезнь интеллектуального романа: автор настолько увлечен мыслями героев, что временами забывает, что герои должны еще и жить.

  Главная мысль романа достаточно ясна. Равенство, доведенное до абсолютного принципа, может стать разновидностью тоталитаризма, но и господство разумного существа над природой не является выходом. Обе крайности предполагают, что мир надо обязательно привести к некоторому идеальному состоянию, а именно: Третья концепция предлагает отказаться от этой навязчивой идеи совершенства, и это умная мысль. Особенно интересно, что Веров не превращает ее в банальное «давайте все будем добрее». Его интересует более глубокий вопрос: может ли разум научиться сосуществовать с тем, что он не способен полностью контролировать? В этом смысле роман оказывается не столько о будущем, сколько о сегодняшнем человеке, который вооружился технологиями, но психологически все еще остается существом, которому страшно видеть непорядок.

  Идея романа не возникает из пустоты, в ней слышны отголоски классической философской фантастики, сатирической НФ, космического абсурда и русской традиции интеллектуального гротеска. Но Веров достаточно самостоятелен в комбинации этих элементов. Самое интересное здесь не отдельная идея, а способ ее упаковки, автор соединяет социальную сатиру, философскую фантастику и почти абсурдистскую прозу, в результате чего получается гибрид, который трудно отнести к одной полке и поэтому роман иногда кажется не новым жанром, но новым способом обращаться с жанром: фантастический мир здесь нужен не для того, чтобы сделать невозможное возможным, а для того, чтобы сделать привычное странным. Предъявлять к «Третьей концепции равновесия» требования реалистического романа было бы примерно так же разумно, как проверять справку о прописке у Алисы в Стране чудес, ведь научные и физические условности здесь являются частью игры. Главное не то, может ли существовать описанная система в буквальном физическом смысле, а внутренне ли последовательно она используется. Вот с этим у романа иногда сложнее, автор не всегда стремится объяснить правила до конца: где-то это сознательная неопределенность, а где-то создается ощущение, что объяснение просто было бы скучнее самой идеи.

  Сегодня роман выглядит даже актуальнее, чем мог выглядеть в момент публикации. Мы живем в эпоху, когда почти любое различие предлагается либо немедленно устранить, либо немедленно превратить в политический лозунг. Одновременно растет вера в то, что любую проблему можно решить правильной настройкой системы, но автор напоминает: система, которая решила исправить человека целиком, очень быстро начинает исправлять его насильно. Роман не предлагает вернуться в первобытность и отказаться от цивилизации. Его третья концепция гораздо интереснее: изменить прежде всего способ мышления. Роман интересен как свидетельство определенной русской фантастической традиции, той, в которой фантастика является не технологическим аттракционом, а способом разговаривать о государстве, обществе, свободе, личности и человеческой природе. Это книга не о будущем, это книга о том, каким мы видим настоящее, когда переносим его на несколько тысячелетий вперед, и внезапно обнаруживаем, что чиновник будущего все еще чиновник, бюрократия все еще бюрократия, а разумное существо все еще хочет поставить печать на бесконечность. Книга рассчитана явно не на всякого читателя. Тем, кто ждет от фантастики приключений, ясного мира, героев и понятного конфликта, «Третья концепция равновесия» может показаться тяжелой, нарочито умной и местами бессвязной. Зато читателю, которому нравится фантастика как философский эксперимент, роман способен дать гораздо больше.