Рецензия на повесть «帰り道 Каэримичи»
На эту работу я наткнулась случайно — после прочтения чужой рецензии, https://author.today/review/905095 которая зацепила одной фразой. А потом я прочла саму повесть. И она меня накрыла.
Я не была в Аокигахара. Я не знаю, как пахнет мох после дождя и как глохнут звуки, когда лес выключает мир. Но я знаю, что такое стоять у чёрной стены, за которой кто-то исчез. Я знаю, что такое смотреть на телефон, который больше не зазвонит.
У японцев есть лес, куда люди издревле уходили умирать. Если не могли идти — их приносили на руках, на носилках, оставляли под кронами, чтобы они не были обузой. В этом лесу не было хищников, которые приходили за телами. Их не рвали, не разбрасывали кости. Они просто врастали в землю, сплетались с корнями, становились частью этого молчаливого, терпеливого места. Веками.
И сейчас есть те, кто, решив уйти, идёт в этот лес и остаётся. Не прыжок под поезд, не крыша небоскрёба, а древний, почти ритуальный путь — к тишине, которая не осудит. Молодой парень, узнав, что болен СПИДом, не выдерживает груза стигмы — и уходит.
Перед началом той дороги, с которой не возвращаются, стоит маленькая корчма. Её держит человек, чьи родители когда-то ушли в этот лес. Он нашёл их — обнявшимися, но мёртвыми. А его собственный сын не выдержал боли и прыгнул с крыши. И теперь Хидэки просто стоит на пороге между мирами — и даёт тем, кто ещё колеблется, последний горячий ужин. И моток синей ленты — на случай, если человек захочет вернуться. Если он завяжет её на ветке, у него будет путь назад.
Хидэки фотографирует их — тех, кто заходит в его таверну. Они оставляют ему конверты с письмами для близких. Он не пересылает эти письма — он сжигает их. Потому что слова «прости» режут глубже, чем молчание. Потому что иногда легче, когда приходит казённое уведомление, чем дрожащие строчки, которые будут жечь всю жизнь. Так легче. Так он думает.
Но когда я читала эту повесть, я думала не о Рёте. Я думала о Юки. И о той, кого я знала в с первого класса и которая ушла в 19.
Она не пошла в лес. У нас нет Аокигахара. У Наташки была бутылка водки, автобусная остановка и минус пятнадцать на улице. С тех пор я ненавижу всех эти борцунов с абортами, и прочие нравственные ценности.
Я тогда долго держала в руках телефон. И смотрела на номер. Тот самый, на который можно было позвонить. И не дозвонится. Я знала, что она уже не ответит. Может быть, если бы я набрала на день раньше, если бы не постеснялась спросить: «Ты как?», — всё было бы иначе. Но я молчала. Я боялась вторгнуться. Я "уважала" её право на тишину. И у меня конечно же были неотложные дела. А теперь эта тишина — моя.
Хидэки сжигает письма, чтобы родители не читали «прости». Но что делать с теми, кто не прочитал даже последнего «люблю»? У меня нет конверта. Нет мотка синей ленты. Есть только чёрный экран телефона и одиннадцать цифр а ниже подпись Наташка. И я всё ещё иногда набираю тот номер. На автомате. Как Мисаки проверяет статус «прочитано». Мы ищем знаки там, где их уже нет.
Эта повесть — не о смерти. Она о том, как мы не замечаем, когда люди рядом начинают растворяться. Как мы смотрим сквозь них — как одноклассники смотрели сквозь Хироши, как коллеги сквозь Аой, как я сквозь Наташку. Просто были свои дела и я не понимала как ей больно. А потом они просто уходят и врастают в лес — в настоящий или в тот, что внутри себя. И мы остаёмся у границы с мотком ленты, который никто не взял, потому что мы не протянули.
Но в повести есть голос. Не лес, не смерть — голос Хидэки, который говорит: «Ты нужен». Может Наташка не купила бы ту бутылку, а пошла ко мне в гости. Мы бы сели на кухне налили чая. Может быть, она купила бы ленту, завязала бы её, а потом вернулась бы обратно. Я буду жить с этим «может быть». И не хочу чтобы кто то жил с таким же грузом.
Если я почувствую у кого то ту же пустоту что я чувствовала тогда у лучшей подруги, надеюсь у меня хватит духу не просто пройти мимо. Подойти и сказать: «Обратный путь существует». И если надо, куплю ему ленту. Даже если он не привяжет её. Даже если он уйдёт. Потому что иногда — просто сказать это вслух — уже достаточно. Чтобы разорвать круг. Чтобы кто-то, наконец, услышал. И вернуть.