Мой топографический кретинизм — не недостаток. А тонкий инструмент мироустройства.
Мы все умрем, но не сегодня)
Когда в твоей голове поселилась стая голодных ворон, есть два варианта: сдаться психотерапевту или начать их кормить — смачными, кровавыми, бархатными историями. Вороньи хроники... Это — не сборник рассказов. Это меню для пернатых демонов: на первое — нежность, на второе — миф, на третье — абсурд, и на десерт — чистая, тихая, заслуженная ненависть к себе за то, что это снова получилось гениально.
Ефимыч уже 50 лет смазывает дверные петли и ставит чайник под Марфушину ватную юбку. Он знает, у кого на четверг пахнет рыбой, а на третьем этаже у него растёт друг Валера — в ведре, из-под рассады. Потом приходит письмо с золотым гербом и словами «равнозначное жильё».
— Ты как пенёк замшелый, — говорит внук.
— А как же не цепляться-то? — отвечает Ефимыч. — Это же жизнь моя. И Клавкина.
Этот рассказ — не о сносе дома. Он о том, как стариковская привычка ходить в магазин «за жизнью» оказывается последним актом человеческого достоинства. И о том, что некоторые дома не переезжают. Они остаются — в трещинах на потолке, в следах от гуталина на гранитных ступенях и в ситцевом платье куклы, которой 50 лет.
…Вася не просил шансов, он жил своей простой Васиной жизнью, шебуршился где-то, с кем-то общался, куда-то ходил. Просто Вася, просто жил.