Рецензия на сборник рассказов «Хроника пикирующего поколения»

Очень трудно писать о книге Евгении Чернец.

И совсем не потому что сказать нечего, а потому что...

Стандартный зачин, но вот он снова в моих рецензиях, и он снова честный.

Потому что и книга мало на что похожая, и для разговора о ней пришлось многое поменять в своих глазах и в своих линзах. А иначе разговор вообще не получался. Ибо книга из тех, которые надо читать самому, а когда прочтешь — уж тем более всякие рецензии тебе будут не нужны, потому что ты и сам-то уже не будешь прежним.

Описание и аннотация, авторское вступление настраивают на чтение своего рода мартиролога, ведь книга заявляется как сборник воспоминаний о друзьях, которые ушли из жизни, которых больше нет.

А оказывается, что книга о том, да не совсем о том.

Книга — о живой жизни. Живой жизни автора, живом присутствии друзей в этой жизни. Об их смерти, у каждого своей со своими причинами.

И о той светлой памяти, что осталась после друзей.

Но главное — книга о жизни. О своей и общей. Об эпохе и даже не одной, а нескольких последовательно перетекавших друг друга эпохах.

И еще — книга о том, каково носить в себе диагноз ДЦП, и с этой болезнью жить своей жизнью, то плечом к плечу с друзьями, то, как и бывает, отдаляясь каждый в свою сторону, до самого момента, когда тебе звонят и сообщают, что друга больше нет.

То есть это реализм без подкрашивания, без сиропа, сепии, чернухи и хихиканья. Это сухой и чистый реализм в самом его строгом исполнении, парадоксальным образом реализм предельно субъективный, писаный со своей личной колокольни — но ведь положа руку на сердце, это самый честный из всех реализмов. Ибо когда нет колокольни, нет и наблюдателя с нее, и что это выходит за реализм, абстрактный и еще более далекий от честности?

Итак, о чем книга.

Сибирский русский город. Девочка с диагнозом ДЦП, спастика и ограничения. Восьмидесятые — школа и взросление. Потом пресловутые девяностые, та самая эпоха, которая ехала по всем, да так, что ребра трещали.

И тут первый важный вывод. Автор не нагнетает, и не требует особого внимания, особого сострадания. Она — вернее, героиня книги, предельно приближенная к автору в силу мемуарности самого произведения — видела что видела, боролась как могла сразу со всем — с болезнью, со средой, которая была не специально злой, потому что зло, а обычная наша расхлябанная, порой правильно задуманная, но принявшая своеобычные формы среда. Когда больным хотят помочь, пытаются организовать спецшколы, но начинается обыденность — тот учитель герой, но замотан, тот был хорош, но долго не продержался, а та была чрезмерно настойчивой в своем доброхотстве, что выливалось для ребенка в необъяснимую и беспричинную тиранию. Но ведь это не исчадья, а живые люди, которые были рядом, и почти поголовно хотели добра, а плохого не хотели. Другое дело, в том, во что превращались их добрые намерения, пока они вырывались из своих носителей на свободу, пока продирались сквозь эту среду, пока проникали в самих детей, которые и здоровыми-то не всегда сказочно послушные, ибо растет личность, а прямо и гладко она не растет. А уж издерганные болезнью, явно и они не становились удобнее для педагогических попыток и свершений.

Жизнь, как она есть. А это лишь начало повествования. 

И в этом главное достоинство книги и сила автора как мастера слова — в этой абсолютной уравновешенности прозы. Здесь нет ни нагнетания дешевых ужастиков, ни фальшивой слезогонки. Но, что еще важнее, здесь нет и пошлого, вывернутого наизнанку оптимизма в стиле дешёвого коучинга — вот этого натужного «преодоления и победы над собой». Хотя каждый из элементов становится частью сплава, прелесть и талант Евгении — как раз в балансе, в той внутренней силе, которая позволяет судить обо всем объективно. Только разве что не равноудаленно, а если так можно сказать, равноприближенно, ибо у живой и сильной личности, волей судеб загнанной в непростые условия диагноза, каждый миг ее жизни равно дорог и важен, без нравоучений и пафоса.

Но я скажу честно, у меня озноб по коже, когда я понимаю, какой ценой обретаются вот такие кристально ясные и сбалансированные состояния.

Вспомните: тот же человек, терявший близких, долго потом не может вспоминать их без драмы в душе, не может говорить об этом или писать книгу — потому что больно. И в итоге написать-таки о самом травмирующем вот так легко, глубоко и точно — это какой надо пройти внутренний путь до достижения и этого небесно-кристального мира в душе!

И отчетливо видишь — на стороне автора играют два фактора. Значительный, издали видимый природный талант, и сила духа и характера, определившая весь творческий путь и итоги его развития. Потому что тут речь уже не о диагнозах — этот путь проходят абсолютно все творцы. И его успех и результаты зависят почти полностью лишь от характера, воли, пожалуй, что и оптимизма. А обстоятельства за всю историю человечества никогда не были благоприятными.

Перефразируя известную пословицу, инвертируя ее в позитив — человеку, который знает, куда он идет, любой ветер попутный.

Важный момент, который ярко демонстрирует текст, давая четкий пример баланса.

Эпоха жевала всех одинаково, ей было без разницы, с диагнозом и коляской ты, или на своих ногах. А потому фальшиво смотрелись бы стенания, как плохо эпоха обходилась с больными. Она точно так же, ровно в той же мере поступала со всеми.

Я не профессиональный социолог, но видно невооруженным глазом два противоположных подхода к инвалидам. Один, исконный, давний, строится на гуманности, сострадании, но грешит сегрегацией, проводя самим этим состраданием, не всегда нужным и оправданным, черту между «ними» и «нами».

Другой подход, наверное, до такой степени сладкая мечта, что даже не цель для очень многих «особенных»: просто дайте нам быть как все! Мы не хотим в гетто, мы не хотим орошения слезами наших плеч, не хотим конфеток полны рты. Мы хотим жить такой же жизнью, как и все.

это та самая инклюзия, которая сегодня возобладала в теории как высшая точка справедливости.

Беда лишь в разрыве между теорией и реальностью. Потому что пандусы заливать легче, чем заметить в самом себе высокомерную слепоту. А ведь не пандусами едиными.

Я не буду обличать других, я скажу о себе. Часто сидим в парке с отличным парнем Артемом, 28 лет от роду, с зажатыми спастикой кистями. И я считаю себя вполне добрым человеком, полным высокоморальных принципов.

Но после этой книги вдруг стало все иначе. Начинаешь смотреть на Артема иначе: а ведь он запросто может стать таким же глубоким автором. Болезнь создает ему много препятствий, но в чем-то даже, возможно, дает преимущества: время на концентрацию и саморазвитие.

А как смотрел на него я до сих пор? А?

Вот то-то же.

И это не заслуга философских работ, не заслуга грантовских брошюр, не заслуга каких-то жанров литературы.

Это — заслуга конкретного автора и конкретной книги. Евгении Чернец и ее «Хроники...».

Что ждет вас, дорогие читатели, в этой книге?

Я не знаю. Для кого-то книга откроет дверь в несколько иной мир; а для для кого-то станет зеркалом. А заглянете ли в него, и что оно вам отразит — это ваше дело. Я многое в этом зеркале увидел.

Но главное, что я увидел в этой книге — личность ее автора, сильного и талантливого писателя, Евгении Чернец, которая без видимого напряжения выдает прозу такой плотности и художественности, словно дышит ею.