Рецензия на сборник поэзии «Сборная солянка»

Читаю — и в голове заводится обычный сумбур. Не изящная вольница и не разложенный по полочкам хаос, а честный бытовой кавардак: Пруст липнет к сумо, скарабей таскается с таксами, Жан-Клод Ван Дамм обнимается с календулой, Сталин примеривается к безе. Всё булькает вперемешку, ничего не выуживается целиком. И где-то между десятым номером и снова первым до меня дошло: это не брак, это блюдо. Автор не варил солянку на странице — он разложил продукты, а готовится она у читателя в голове. Название оказалось не этикеткой, а рецептом: выложить в читательскую голову и дать закипеть.

В книге пятнадцать стихов и тридцать два года, порядок — авторский, то есть почти никакой. Расскажу, как она варилась, потому что вкус этой солянки и есть её устройство.

Начало объявлено заранее. Самый старый текст, «Я сам себя цитирую», датирован 1994 годом:

Виват же деградации холодного ума!

Такое положение мне нравится весьма.

Кто в девяносто четвёртом так пишет о собственной голове, тот в двадцать шестом имеет право на всё, что дальше, — и дальше действительно есть всё.

Свежий слой — январь двадцать шестого: семь стихотворений за двадцать два дня. Четвёртого герой варит в чайнике календулу и просит у неё прощения, шестого обзаводится другом-скарабеем, десятого гонит от себя Пруста и до двух ночи читает «Пополь-Вух», тринадцатого гуляет с таксами по чужому двору, двадцать четвёртого к нему дотягивается Сталин, а двадцать шестого покупает безе. Здесь же — формула всей книги: 

Не в своем я времени, 

Не в своей стране.

Остальное вынуто из погреба. «Песня о нечистой совести» 1996 года сажает автора на «Титаник» за год до Кэмерона. «Парень хоть куда» хранит две даты, 2005 и 2020: попробовал, подождал пятнадцать лет, доложил той же меркой. «Кисэносато» 2017-го празднует, что японец наконец стал ёкодзуной, и тут же просит лапу, как Есенин: «Дай, Джим, на счастье лапу мне». «Я в поле воин был один» 2019-го добывает лантан и прикрывается медным тазом: «О, медный таз, меня накрой». Два стиха 2020 года — про ночные дневники интровертов и про то, как любит Жан-Клод Ван Дамм.

Голоса при этом не стоят на месте: одна женщина хвалится породистым кобелём, другая собирается с Митей на митинг, а двое ведут разговор, от которого холодеет спина. Стол общий, лица каждый раз новые.

Этот разговор — «Девушка с розовым бантиком», 2009 год — из застолья выбивается: «Так притворился романтиком / Юноша нервнобольной», «Я испугаю угрозами / И фотографию съем», «Вспышка. Сияние. Взрыв». Задним числом и манифест 1994 года перестаёт читаться как поза: где-то побывало то, что не шутка.

С оглавлением происходит то же, что с самой книгой: после десятого номера снова идёт первый, одиннадцатого нет вовсе, дальше сразу двенадцатый. Можно списать на опечатку, а можно догадаться, что после «Девушки» автор начал сначала. Проверить нельзя, попробовать можно.

Самая горькая приправа — двадцать четвёртое января, «Дотянулся проклятый Сталин». «Дотянулся проклятый Сталин, / Дотянулся палач кровавый» звучит дважды, а в четвёртой строфе — «Дотянулся кремлевский Коба». «Неужели вы не читали, / Что писал для вас Солженицын?» — это не про прошлое, это про сегодня: прошлое здесь единственное, что не вываривается.

А календула, вокруг которой закипает вся книга, стоит первым номером: надежду тут подают на первое. «Ты прости, календула, / За любовь мою, / Я тебя, календула, / В чайнике варю» — единственное чистое признание адресовано той, кого герой варит. Рецепт тоже готов: «С клевером, пустырником, / Мятой и т. д. / Чтоб дары природные / Растворить в воде» — и «и т. д.» работает здесь оглавлением. Всё, что любишь, надо растворить в воде и выпить; когда в котле побывали Пруст, Сталин и полмира чужих богов, остаётся аптекарская травка и «На тебя надежда вся, / Помоги ты мне».

Замыкает книгу пятнадцатый номер, «У композитора Бизе»: последнее слово остаётся за безе. «И небо стало бирюзэ / Под это безе» — после Сталина и нечистой совести автор достаёт взбитые белки с сахаром и бирюзовое небо. Так и кончается солянка: не манифестом и не горем — десертом. Сварить. Подавать в январе.

По крайней мере так сборник выстраивается у меня в голове. Стихи сами по себе ладные: и рифма на месте, и мысль на месте, — а собери их вместе, и в голове снова сумбур. Не знаю, как у других, у меня — так. И одиннадцатый номер, кажется, пропал по той же причине: всё перемешалось, и уже не разберёшь, кто его не досчитался — автор или читатель. Сумбур он и есть сумбур.