Рецензия на сборник поэзии «Сборная солянка»

Глубокий литературный анализ сборника

Анатолий Федоров — «Сборная солянка»

Перед нами не роман и не поэтический цикл, выстроенный вокруг единого сюжета. Сам автор довольно точно определяет замысел как «самые разные разности, написанные в рифму». В сборник входят пятнадцать стихотворений, созданных в разные годы и действительно очень разных по тематике, настроению и жанровой природе.

И всё же после внимательного чтения становится очевидно: «Сборная солянка» гораздо цельнее, чем обещает её нарочито несерьёзное название.

Эту книгу объединяет не тема.

Её объединяет авторский голос.

Федоров узнаваем именно по способу смотреть на мир: почти всякое серьёзное явление он пропускает через самоиронию, языковую игру, культурную ассоциацию или бытовой абсурд. Причём ирония здесь чаще всего не разрушает смысл, а, напротив, позволяет подобраться к нему ближе.

Поэтика столкновения несовместимого

Один из главных художественных механизмов сборника — постоянное соединение высокого и низкого.

Марсель Пруст оказывается рядом с хрустом французской булки. Древний «Пополь-Вух» неожиданно встречается с Винни-Пухом. Лантан, церий и неодим соседствуют с чебуреком, Сартром, Камю и переделанными пословицами. Японская культура сумо заканчивается почти домашним обращением к собаке Джиму.

В стихотворении «Я в поле воин был один» этот принцип доведён почти до чистого абсурда: редкоземельные элементы сменяются поговорками, базаром, Сартром и Камю.

Но именно здесь важно не принять авторскую манеру за случайное нанизывание слов.

Федоров строит текст на ассоциативном монтаже.

Читатель движется не столько по логике сюжета, сколько по логике столкновений: слово рождает созвучие, созвучие — культурную ассоциацию, ассоциация — неожиданную смысловую подмену.

В результате стихотворение начинает напоминать поток сознания человека, у которого память, бытовая речь, литература, телевизионные образы и пословицы существуют одновременно.

Пародия как способ разговора с культурой

Федоров часто строит стихотворение на узнаваемой чужой интонации.

«Скарабей» начинается формулой «Если друг оказался вдруг…», которую русский читатель немедленно узнаёт, но дальше герой оказывается не человеком, а жуком, катящим свои проблемы в шар.

Это не просто шутка на узнавание.

Автор словно берёт готовую культурную конструкцию и меняет в ней одну деталь. После этого вся конструкция начинает работать иначе.

Именно поэтому в сборнике так много аллюзий, перекличек, песенных интонаций и переделанных речевых формул. Автору интересен не изолированный «чистый» поэтический язык, а язык, уже населённый чужими голосами.

Поговорки.

Песни.

Книжные названия.

Исторические штампы.

Разговорные обороты.

Телевизионные и интернет-ассоциации.

Из этого языкового материала Федоров собирает собственную поэтическую реальность.

За шутником постепенно обнаруживается другой человек

Главное открытие сборника происходит не сразу.

В начале легко решить, что перед нами преимущественно автор юмористической и абсурдистской поэзии. Но постепенно становится видно: смех здесь часто выполняет защитную функцию.

Очень показательно стихотворение «Ты моя календула».

Сначала перед нами почти комическая любовная песенка: лекарственные травы, чайник, календула и даже «маленький подъёмный кран». Однако финал неожиданно меняет весь эмоциональный строй:

«Не в своём я времени,
Не в своей стране…»

И смешное обращение к календуле превращается в просьбу о помощи.

Лирический герой оказывается человеком, которому плохо и который не знает, к кому обратиться.

Поэтому календула здесь одновременно и объект шутки, и почти символ спасения.

«Пополь-Вух»: юмор как убежище

Особенно интересно стихотворение «Я читаю Пополь-Вух».

Оно начинается почти по-детски легко: древний текст, чтение вслух, Винни-Пух, игра созвучий. Но затем появляются совсем другие интонации:

день рождения назван грустным праздником;

возникают слова «я вернулся, я — живой»;

а чтение превращается в способ хотя бы ненадолго перестать слышать собственные печали.

Здесь проявляется одна из важных тем всего сборника:

культура как средство пережить действительность.

Книга, миф, рифма, чужое имя, смешное созвучие — всё это позволяет герою хотя бы ненадолго отойти от повседневности.

Получается парадокс: произведение, которое выглядит как литературная игра, на самом деле говорит о внутреннем одиночестве.

Самоирония и страх распада

В «Я сам себя цитирую» автор превращает собственное психическое и интеллектуальное разрушение в сатирический марш.

Он провозглашает «деградацию холодного ума», «личности распад», «маразма костлявую руку» — причём делает это бодро, почти торжественно.

И здесь особенно интересно несоответствие формы и содержания.

Чем страшнее то, о чём говорится, тем веселее интонация.

Это уже не просто юмор.

Это способ поставить себя самого раньше тех, кто мог бы осмеять тебя.

Лирический герой сам произносит все возможные обвинения в свой адрес и тем самым обезоруживает внешнего судью.

«Песня о нечистой совести» — один из смысловых центров сборника

По глубине это, на мой взгляд, одно из наиболее сильных произведений книги.

Здесь привычная игра почти исчезает.

Остаются страх одиночества, чувство чуждости миру, неспособность полноценно отдавать себя в любви, воспоминания о собственных поступках и преследующая человека совесть.

Особенно интересен сам образ «нечистой совести».

В обычном понимании нечистой бывает совесть человека, совершившего что-то дурное.

Но у Федорова возникает дополнительный парадокс:

если совесть мучает героя, значит, она всё-таки существует.

То есть именно источник страдания одновременно является свидетельством нравственной жизни.

Человек ещё способен испытывать вину.

А следовательно, ещё не окончательно потерян.

«Не знаю я, известно ль вам» — модель всего сборника

Это стихотворение можно рассматривать почти как миниатюрную модель всей книги.

Начало откровенно комическое: Жан-Клод Ван Дамм, удар ногой, «сто грамм» яблочного сока.

Но постепенно шутка начинает исчезать.

В последней части возникает уже почти метафизический образ — человек находится «не здесь, а там», летит к другим мирам, а душа ищет своё тело.

Именно такие переходы у Федорова получаются особенно хорошо.

Он не объявляет:

«А теперь будет философия».

Он приводит читателя туда через анекдот.

Можно даже сформулировать одну из особенностей его поэтики так:

Федоров умеет впускать метафизику в стихотворение через чёрный ход, пока читатель всё ещё улыбается предыдущей строфе.

«Песня про таксов»: неожиданная нежность

Это стихотворение важно именно своей простотой.

Нет сложной литературной конструкции.

Нет интеллектуального фейерверка.

Есть двор, сухая листва, чёрно-подпалые таксы, шум их коротких лап и человек, которого хозяева собак прогоняют, но который в мечтах продолжает бегать рядом с ними.

Здесь появляется совсем другой Федоров.

Не сатирик.

Не пародист.

Не человек, демонстрирующий эрудицию.

А наблюдатель, способный увидеть маленькую бытовую сцену и испытать к ней почти детскую нежность.

Такие стихотворения важны для сборника, потому что не позволяют авторской манере превратиться в один бесконечный каламбур.

«Девушка с розовым бантиком»: когда смех становится тревожным

Одно из самых психологически неприятных — и именно поэтому интересных — стихотворений сборника.

Начало выглядит почти как пародийная любовная история. Но постепенно поведение героя становится всё более разрушительным: появляются унижение, угроза, попытка испугать девушку, а затем — вспышка, сияние, взрыв.

К финалу комическое прочтение становится почти невозможным.

Любовь здесь уже перешла границу любви.

Она стала зависимостью и стремлением уничтожить одновременно себя и другого.

Особенно важна авторская интонация: Федоров не меняет её резко на трагическую.

Именно поэтому читателю становится не по себе.

Мы всё ещё слышим знакомый ритм шутливой песни, но содержание уже не смешно.

Возникает сильный эффект эмоционального рассогласования.

Политическая сатира

В «Дотянулся проклятый Сталин» работает несколько иной механизм.

Это уже не психологическая лирика и не бытовой абсурд, а откровенная сатирическая маска. Лирическая героиня, её друг Митя, митинг, Москва, Дубай, Ницца, Солженицын и повторяющийся рефрен образуют намеренно карикатурную конструкцию.

Здесь важно различать литературный приём и политическое содержание.

С точки зрения формы автор использует гиперболу, гротеск и пародийный голос персонажа. Герой текста не является психологически сложным человеком — это сатирическая маска, через которую высмеивается определённая модель мышления.

При этом именно такие стихотворения оказываются наиболее зависимыми от времени и контекста.

Политическая сатира стареет быстрее, чем тексты о совести, одиночестве, любви или смерти. Читатель с иными убеждениями может также увидеть прежде всего политический выпад и перестать замечать литературную конструкцию.

Поэтому подобные произведения неизбежно будут сильнее разделять аудиторию.

Язык и ритм

Федоров явно тяготеет к песенной форме.

Ему близки:

рифмованные четверостишия;

рефрены;

повторяющиеся синтаксические формулы;

простая, легко запоминающаяся метрика;

разговорная лексика;

нарочито бытовые слова.

Многие его тексты хочется не столько читать глазами, сколько проговаривать.

Это серьёзное достоинство.

Автор чувствует звучание текста.

Причём иногда сознательно жертвует лексической изысканностью ради интонации.

И это соответствует выбранной поэтике.

Слабые места

Главная опасность авторского метода — повторяемость самого механизма.

Когда читатель уже понял, что возвышенное почти неизбежно закончится чем-нибудь бытовым, а серьёзная мысль будет сбита неожиданной шуткой, эффект неожиданности постепенно ослабевает.

Поэтому для более крупного сборника автору было бы полезно шире разводить интонации.

Некоторые стихи должны позволять себе закончиться без каламбура.

Некоторые — наоборот, оставаться чистой сатирой.

Другие — быть тихой лирикой.

Именно контраст сделал бы самые характерные федоровские приёмы ещё сильнее.

Есть и ещё один редакторский вопрос.

Некоторые старые речевые формулы сегодня воспринимаются значительно жёстче, чем раньше. Например, отдельная строка в «У композитора Бизе» противопоставляет этническую группу «людям». В современном чтении это может полностью разрушить стихотворение для части аудитории, независимо от первоначальной сатирической интонации.

Аналогично многочисленные «маразм», «шизофрения», «нервнобольной», «больная психика» используются как комические формулы.

Если это сознательная эстетика — автор имеет полное право её сохранять.

Но при подготовке современного издания стоит понимать, что читательская реакция на такие слова изменилась.

Что я бы сохранил обязательно

Самое важное — не сделать Федорова слишком правильным.

Его нельзя редакторски отполировать до состояния нейтральной литературной поэзии.

Тогда исчезнет сам автор.

Нужно сохранить:

языковые столкновения;

неожиданные рифмы;

бытовую лексику;

самоиронию;

культурные аллюзии;

резкие перепады от смешного к серьёзному.

Именно в этом — индивидуальность книги.

Главный вывод

«Сборная солянка» на первый взгляд действительно кажется просто набором разнородных стихотворений.

Но постепенно из них складывается довольно цельный лирический герой.

Это человек эрудированный, ироничный, иногда раздражённый, временами очень одинокий, боящийся пафоса и потому почти всякую серьёзную мысль прячущий за шуткой.

Он любит книги, игры слов, собак, культурные ассоциации и возможность посмеяться над собой раньше, чем это сделает кто-нибудь другой.

И именно поэтому настоящая тема сборника, на мой взгляд, вовсе не юмор.

Его настоящая тема — человек, который спасается от тяжести жизни иронией, но время от времени забывает вовремя пошутить. И тогда из-за маски становится видно лицо.

Рецензия для публикации

Когда Пополь-Вух встречает Винни-Пуха. О «Сборной солянке» Анатолия Федорова

Название этого сборника обманчиво честное.

Автор заранее предупреждает: перед нами «самые разные разности, написанные в рифму». И действительно — попробуйте найти другой поэтический стол, за которым одновременно разместятся календула, скарабей, Марсель Пруст, Пополь-Вух, таксы, Сартр с Камю, японские ёкодзуна, Жан-Клод Ван Дамм, «Титаник», Бизе и безе.

На первый взгляд — настоящая солянка.

Но после нескольких стихотворений начинаешь понимать: у этого кажущегося беспорядка есть весьма узнаваемый хозяин.

Анатолий Федоров любит сталкивать вещи, которым вроде бы совершенно незачем встречаться. Высокая культура у него запросто садится за один стол с чебуреком, древний миф обнаруживает неподалёку Винни-Пуха, философы отправляются на базар, а японское сумо в конце концов уступает место собаке Джиму.

И удивительным образом всё это не рассыпается.

Потому что настоящим объединяющим началом сборника является не тема, а авторская интонация.

Федоров почти никогда не говорит серьёзно там, где другой поэт непременно начал бы говорить серьёзно. Пафос словно вызывает у него внутреннее сопротивление. Едва стихотворение приближается к чему-нибудь возвышенному, автор тут же подставляет ему подножку — каламбуром, бытовой подробностью, нелепой рифмой или совершенно неожиданной культурной ассоциацией.

Но самое интересное начинается тогда, когда обнаруживаешь обратный процесс.

Иногда под шуткой вдруг проступает совсем не смешное.

«Ты моя календула» сперва кажется чистой игрой — любовное признание лекарственной траве, чайник, пустырник, клевер и даже маленький подъёмный кран. А затем неожиданно возникает человек, оказавшийся не в своём времени и не в своей стране и просящий о помощи.

И смешная календула на несколько строк становится последней надеждой.

Ещё заметнее это в «Я читаю Пополь-Вух». Стихотворение резвится, балагурит, сталкивает древний текст с Винни-Пухом — и вдруг посреди этой лёгкости появляется почти исповедальное признание: человек читает, чтобы оглохнуть к печалям и хотя бы ненадолго заставить повседневные заботы отступить.

Тогда начинаешь понимать главное: юмор в этой книге — не только развлечение. Иногда это способ психологической самозащиты.

Особенно хорошо это видно в «Песне о нечистой совести». Для меня это один из наиболее сильных текстов сборника. Здесь привычная самоирония уже едва прикрывает совсем другие вещи: одиночество, страх, эгоизм в любви, память о собственных поступках, от которой невозможно отмахнуться.

И само выражение «нечистая совесть» неожиданно приобретает второй смысл.

Да, она мучает человека.

Но пока она мучает — значит, что-то в нём ещё живо.

Есть в сборнике и удивительно тёплые вещи. Например, «Песня про таксов». Ничего грандиозного: чужой двор, сухая листва, короткие лапы, чёрно-подпалые собаки, их хозяева и человек, которого прогоняют, но который мысленно всё равно продолжает бегать рядом с ними.

И внезапно выясняется, что автор умеет быть не только остроумным, но и очень тихим.

А есть тексты совсем другой температуры.

«Девушка с розовым бантиком» начинается почти как пародия на несчастную любовь, но постепенно превращается в тревожную историю о чувстве, которое перестало быть любовью и стало разрушительной зависимостью. Чем дальше читаешь, тем меньше хочется улыбаться.

И это, пожалуй, один из лучших примеров того, как работает федоровский гротеск: сначала автор приглашает читателя посмеяться, а затем незаметно убирает из-под этой улыбки опору.

Вообще Федоров любит литературные и культурные игры. Его стихи постоянно разговаривают с чужими текстами, песнями, поговорками, историческими формулами и именами. Иногда это пародия, иногда цитатная игра, иногда сознательно нелепое столкновение нескольких культурных пластов.

Такой способ письма требует от читателя готовности играть вместе с автором.

Не все шутки сборника одинаково долговечны. Некоторые тесно связаны со своей эпохой, некоторые построены на намеренно грубом или провокационном слове, а отдельные выражения сегодня звучат значительно резче, чем, вероятно, воспринимались во время написания.

Но попытка превратить всё это в гладкую, стерильную и безупречно «правильную» поэзию тоже была бы ошибкой.

Потому что тогда исчезло бы главное.

Голос.

А голос здесь есть.

Иногда балаганный.

Иногда язвительный.

Иногда нарочито нелепый.

Иногда мрачный.

Иногда неожиданно нежный.

И, пожалуй, именно поэтому название «Сборная солянка» в итоге приобретает дополнительный смысл.

Это не только смесь различных стихотворений.

Это смесь того, из чего вообще состоит человек: прочитанных книг и случайных песен, воспоминаний и страхов, собак во дворе и древних мифов, глупых шуток и серьёзных мыслей, в которых мы иногда боимся признаться даже самим себе.

И за всей этой весёлой рифмованной неразберихой постепенно проступает довольно цельный лирический герой.

Человек, который слишком многое принимает близко к сердцу — и потому научился первым смеяться над самим собой.