12
12

Онлайн

Написал(-a) комментарий к произведению Снежная страна

Текст похож на новогоднюю открытку, которую открываешь, а внутри пусто. Есть заглавие, есть мороз, есть восклицательные знаки, а сказки нет. Герои идут в волшебную страну, возвращаются и ничего не приобретают, потому что ничего не теряли.

 Едва ли не каждая вторая реплика и каждое третье повествовательное предложение заканчиваются "!". Небо "какого-то чарующего цвета!", страна "необыкновенно красивая!", снег "мягкими перьями", ворота "завораживающие". Когда восклицательный знак стоит и на описании погоды, и на конце реплики кота, он перестает что-либо выделять. Автор не показывает чудо, а объявляет его, как конферансье, и надеется, что читатель послушно ахнет. Читатель не ахает: ему ни разу не описали ничего, кроме слов "волшебный", "таинственный" и "чарующий".

 Текст начинается с обращения: "А вы когда-нибудь бывали...", "Вы спросите...". Это обещает сказочника, который ведет за руку. Через две страницы он исчезает, и больше к читателю никто не обращается. Прием заявлен и брошен, как и половина всего остального в тексте.

 Деревянный меч, который "при опасности превращается в настоящий", так ни разу и не превращается. Мечи вообще путаются: Колюха хвастает, что достал мечи для всех, оставляет их у учителя рисования, потом в волшебной стране "занервничал, что его меч остался в том мире", а Гришка и Снежинка так и не получили ничего. Жемчужные бусинки "для бабушки" забыты, не отданы и не нужны. Учительница с ее "четверкой за четверть" исчезает после первой сцены. Мама на почте, бабушка с дедушкой, посылка, соседка по парте Маринка-отличница, продавщица в магазине, ее беседа о писательстве, все это возникает и умирает без следа. Сцена в магазине вообще не связана с сюжетом: две женщины обсуждают, кем станет Коля, и это "намек", смысл которого автор оставил себе.

 Заклинание "Снежная Страна, явись" сначала не работает, потом работает, потому что надо взяться за руки, хотя никто этого не проверял. Желания в поезде сбываются мгновенно, а перед воротами "волшебство больше не работает", и почему, не объясняется. Темнота опасна, потому что так сказал кот, но чем она опасна и что случится, если не успеть, остается неизвестным. Птицы "превращаются в дымку", когда по ним кидают снежки. Страшных "ледяных монстров" и "тьму" оставили лишь на словах. Опасность нужна, чтобы нагнать драму, но победить ее ничего не стоит, и ничем не рискует никто.

Гришка "смелый", Колюха "растрепанный и вьющийся", Снежинка "хрупкая". На этом характеристики кончаются. Гришка заявляет в классе, что завтра не придет в школу, и это ни на что не влияет. Снежинка то предостерегает, то увлекается, то прячется за мальчиков, и никто не объясняет, почему она, знающая про всадников и монстров, не знает ничего о заклинании. Все трое говорят одним голосом, с одинаковой интонацией и одинаковым набором "Ура!", "Скорее!", "Получилось!". Различить их по репликам невозможно.

 Бабушка говорит Кирюхе, что он "не достаточно верил". Однако сам Колюха получил свой первый визит случайно, без всякой веры. Кирюха при этом не просто верит, а врывается в страну в самый опасный момент, разрубает всех всадников одним ударом и выходит как ни в чем не бывало. Ни его мучительные попытки, ни его обида, ни извинение не показаны. Он просто возникает "с мечом", потому что надо закрыть сюжетную дыру. Дружба, ссора и примирение сведены к фразе "Я сказал, что Снежной страны не существует" и подмигиванию за спиной в финале. Выходит, достаточно один раз сказать "верю", чтобы все получилось и ничего не стоило.

Повествование прыгает между Гришкой, Колюхой, бабушкой, Кирюхой, магазином и снова детьми без видимой логики. Сцена с Кирюхой на лавочке дублирует то, что уже сказано, а кульминация занимает полстраницы и тут же сворачивается. Заглавное желание Гришки "найти настоящих друзей" исполняется за один день потому, что так хочет рассказчик, без единого усилия со стороны героя. Финальная реплика про луну ("А здесь на небе все хорошо видно!") не значит ничего: непонятно, кто говорит, о чем и зачем.

 "Джентельменски" вместо "джентльменски", "не достаточно" вместо "недостаточно", "сидение" вместо "сиденья", "Снежная Страна" то с большой буквы, то с маленькой. Фраза "настолько хрупкой она была, как из сказки" собрана как попало. Хронология сбита: желание загадано "за год до этого", а в школе он новенький "совсем недавно". Кавычки и тире гуляют, в одной сцене "Снежинка" в кавычках, в другой нет. Предложения нередко строятся на "и" и "а" и тянутся без дыхания.

 Это не сказка, а заготовка к ней: набор штампов (картонка, горка, кот в кафтане, снежные всадники, тыква-карета, моральное "в сказку надо верить"), расставленных вдоль сюжета, который не двигается. Дети, не встретившие ни одной настоящей трудности, возвращаются с выводом, которого не заслужили. Ребенок, которому прочтут это перед сном, уснет не от волшебства, а от скуки.

 2/10.

Написал(-a) комментарий к произведению Дворец-близнец

Рассказ похож на чулан, куда свалили все ходовые декорации жанра: туман, ветхий замок, зловещих врачей, плюшевое чудовище и хрупкого мальчика-принца. Расставить их по порядку автор не потрудился, а ответы на собственные загадки потерял по дороге.

 Почти каждое предложение обязано быть сравнением. Дерево "как мрачная икебана", Кэо дважды "как шарнирная кукла", Таю "как выброшенная на берег рыба" и дважды "как мраморная скульптура", вода "как изголодавшееся чудище", потом еще ураган, бабочка в капкане, воин в доспехах, Гулливер и белый кролик, тоже дважды. Образы не складываются в картину, а толпятся и мешают друг другу. К ним добавляются слова-костыли: "пугающая гармония", "пугающая пустота", "пугающая тень", "зловеще", "угрюмо", "неуютно". Когда пугающе все, не страшно ничего.

В прологе двое мальчишек стоят и смотрят, как их друг тонет ("еще немного"), а потом сестра Аллис спрашивает, как "простой урок рисования" превратился в купание. Никакого урока в тексте нет, и зачем детям понадобилось топить друга, не объясняется ни тогда, ни потом. Две важнейшие вещи, подмена Кэо и два месяца, которые Таю проспал, происходят за кадром. Кульминация занимает полстраницы, после чего героя выключают, а итог сообщают задним числом. Автор экономит там, где надо тратиться, и тратит страницы на баскетбол без кольца, леденцы и фарфоровые фигурки.

 Слухи о "формочках с душами" в больнице "Тонкое облако" заряжены как ружье и не стреляют: ни шаблонов, ни лаборатории, ни смысла. Доктор Тленгрой исчезает без причины, хотя его отсутствие объявлено главной тревогой. Аригрей называет Ларцснег "идеальным преступлением", а сам пишет, что врач разрешил ему уйти, когда захочет. Сестра Аллис сначала главный враг, потом молчаливый призрак, потом заботливая сиделка, потому что так нужно сцене. Красное пятно на руке доктора Леды показано, чтобы Таю испугался, и тут же забыто. Кэо то увозят в инвалидном кресле, то он сам таскает по песку тяжелое кресло и хохочет. Имя библиотекарши тоже мечется: Аригрей зовет ее Рикой, Таю повторяет, а она оказывается Анной, и никто этого не объясняет.

Название обещает идею, а получает кашу. Дворец из сна, брат Самуэль, двойник на лестнице, две луны, два растения в горшке, отражение в стеллаже, даже замок и кресло, все объявлено "близнецом", но в один смысл не связано. Что такое дворец-близнец и зачем он Кэо, так и неясно. Открытка Аригрея с обещанием "встретимся там" не развязка, а отписка. Финальная сцена с кабриолетом и мальчиком с "мертвым холодом" в глазах требует от читателя самому догадаться, кто это, откуда и что с настоящим Кэо.

Леда это "радиоприемник" (образ повторен несколько раз), Аллис это "старая гусеница" (прозвище звучит бесконечно), Кэо это "принц", то есть кукла без желаний. Аригрей одновременно режиссер, гениальный рисовальщик, философ и добрый старший брат, и все это без единой трещины. Таю не принимает решений, их принимает за него сюжет. Злодеи плоски, как картонные фигурки. Фиолетовый, центральный образ рассказа, сначала милый зверек, потом "не настоящий друг", а в конце отброшен одним абзацем, и читателя просят сопереживать.

 Победой подано то, что мальчик научился врать врачу, чтобы его выпустили, и хладнокровно бросил единственное существо, которое было с ним рядом. "Я не могу проиграть вам" - и выздоровление равно умению притворяться. Если это осознанная горечь, текст никак ее не отмечает. Если нет, то перед нами сомнительный триумф, поданный как катарсис.

 Экспозиция вываливается монологами: Аригрей посреди игры в мяч читает лекцию о родителях Кэо, фотографии с двойником и мастихине на запястьях. Самоповреждение брошено в текст как приправа для мрачности, без последствий и осмысления. Дневник, спрятанный в распоротом кресле, самый дешевый способ объяснить героя после его ухода. Пятнадцатилетний Аригрей пишет, что его прошлое "тонет и исчезает за густой пеной", так подростки не пишут. Дети говорят то как труппа любительского театра ("Освободить трон!"), то как лекторы.

 "Вмести", "призрение" вместо "презрения", "ему на встречу", "ровно, как", "уже, как десять минут", "Он, был готов", "Нет спасибо" без запятой, "К удивлению магия" без запятой, "раздосадовано". Реплики оформлены то тире, то дефисом, кавычки гуляют. Автор, судя по всему, текст не перечитывал.

Это не рассказ, а набор мрачных открыток с подписью "здесь должно быть страшно и грустно". Загадки не разгаданы, герои не живут, а финал положен на читателя, которому предлагают самому придумать то, что автор не придумал.


2/10.

Написал(-a) комментарий к произведению Признание в сумерках

Текст похож на дорогую упаковку, в которую забыли положить подарок. Вместо содержимого автор насыпал слова "таинственный", "чарующий" и "пленительный" и надеется, что читатель примет это за литературу.

"Чарующий" встречается с частотой дорожного знака: "чарующее совершеннолетие", "чарующий мрак", "чарующие просветы", "чарующе прекрасна". "Таинственный" не отстает. Когда одно слово описывает и туннель, и пустоту в сердце, и просветы между деревьями, оно перестает что-либо описывать. Автор путает эстетизацию с описанием: все "изящно", "пленительно" и "мглисто", а как оно выглядит на самом деле, неясно. Даже тени у героев изящны. Это не стиль, а тик.

Зачин с Эллер и "сгустком" не связан ни с чем. Потом без предупреждения идут "Лето, утро в Неветре", Джэа, поезд, снова Джэа, доктор. Сцены рвутся посреди мысли, а звездочки заменяют переходы. Читатель должен сам догадаться, что девочка-призрак из пролога и Джэа это, видимо, одно и то же, что Эллер уже тогда носила в себе сгусток и что сын мрачного господина как-то связан с остальным. Автор называет это недосказанностью, но недосказанность бывает, когда у автора есть ответ. Здесь есть только настроение, а за ним ничего.

Слух о том, что портрет отнимает душу, возник "в одночасье", и все изобразительные практики объявлены темным искусством. При этом студенты рисуют друг друга на пленэре, академия работает, выставки проходят, а брат королевы заказывает панно. Запрет существует ровно настолько, насколько нужен для мрачной реплики. С духами еще хуже: деревянные ловушки, домики для духов, сгустки, девочка-призрак. Правила не объяснены и не соблюдаются, магия делает то, что нужно сюжету в конкретную минуту. Рурипэнн таскает в портфеле опасный артефакт, который ему подбросили, а потом изображает сомнение, потому что так положено по сцене.

Рурипэнн, Эйя Дакенн, Лин, Грин, Мори, Тьюдерикс, Роз, Гансэ, Ран, Эллер, Джэа. Одиннадцать имен на один рассказ, и различает их только функция: Мори заикается и кудряв, Лин "предчувствует", Грин щурится. Лин весь текст ежится и чует беду, как дежурный оракул. Рурипэнн "любит отличиться" и "изящно закидывает туфлю", то есть изображает богемность, а не живет ею. Ни у кого нет желаний, кроме "быть красивыми и страдать". Эйя отвечает за порядок, потом влюбляется в чужую невесту из-за одного взгляда и выдает финальное "Можно Вас нарисовать?". Читателю предлагают ахнуть, но между "не смотри на нее" в начале и этой репликой нет ни одной живой сцены между героями.

Реплики то звучат как открытка ("Дивная природа и чистый воздух"), то превращаются в монолог-шарманку. Роз выдает речь про тринадцатый оттенок "Признание в сумерках" с педантизмом инструкции к товару: слишком много - потеряешь рассудок, чуть меньше горошинки - ложное воспоминание. Так не говорит ни один человек. Это пересказ вики-статьи про выдуманный пигмент в устах подростка, который секунду назад мило ойкнул. Заодно получаем самую дешевую форму экспозиции: персонаж просто объясняет правила мира вслух.

Тьюдерикс ругает чужие методы, а сам заканчивает чужой этюд и вешает его без подписи. Сюжет подает это как гениальный ход, хотя это обычное присвоение чужой работы. Доктор то рассчитывает на удачу, то планомерно приглашает именно художников. Рурипэнн в лесу то боится, то болтает с чужим мальчишкой, то в кульминации сражается ножом с "демоном", а потом просто уходит, и ни последствий, ни расплаты. Портрет разрезан надвое, Гансэ, которого вроде бы нужно спасти, в итоге гоняет шарики на празднике, и все делают вид, что ничего не произошло. Если судьба Гансэ никого не волнует, зачем читателю было за ней следить?

 Текст, претендующий на литературность, пестрит ошибками: "придти", "Одинадцатилетний", "мой эксперимент провалиться", "что оставались силы", "Джеа" вместо "Джэа", "половина альбома было исписано", "Не возможно не согласиться". Пунктуация живет своей жизнью, тире стоят где попало. "Ойкнул" в кавычках посреди нагнетаемой мистики выглядит как хлопушка на похоронах. Многие предложения собраны из трех-четырех деепричастных оборотов, где непонятно, кто что делает: "Притягивая к шее вышитые маки, она зажмурилась и замерла".

Это не рассказ, а мудборд: парк, мальчики в светлых костюмах, шорох, синева, красивая печаль. Каждая сцена претендует на финал, не будучи следствием предыдущей, а на каждой картине в этой галерее будто написано "здесь должно быть чувство". Пока автор не научится объяснять, что происходит, не прячась за "таинственно" и "чарующе", его тексты будут напоминать ту самую картину из финала: много синевы и ни одной подписи.


2/10.

Написал(-a) комментарий к произведению Лес без призраков

Лес здесь - не декорация, а вытесненное. Именно туда идет Дрим, когда ему нельзя ни в школу, ни домой: "по дороге, усыпанной багряными листьями, которые маняще шуршат под ногами, словно что-то шепчут, неразборчиво и таинственно". Симптоматично: мальчик бежит от урока геометрии, то есть от порядка, от всего фаллически-отцовского, в чащу - в хаос желания, в нечто вроде материнского лона. Лес "напоминает сувенирную шкатулку" - закрытый, притягательный образ. А формула "раскрытая пасть голодного леса" читается почти прямо: желание как угроза поглощения. То, что лес "зовет" Дрима, - не мистика. Это возвращение вытесненного: запрещенное требует себе дороги.

Центральная фантазма текста - созерцание, подглядывание. Весь сюжет на нем держится: Тени "выполняют задания", то есть буквально следят за детьми из-за деревьев, зарисовывают их, заводят досье. Четырнадцатая Тень - художница, и ее рисование - классическая сублимация: желание обладать объектом переводится в желание его изображать. И Дрим это чувствует на себе: "словно у него появляются глаза или даже пара глаз. И они наблюдают за тобой, смотрят в спину". Дети убегают из леса держась за руки - единственный момент настоящего контакта во всем тексте, и он возможен только под давлением страха.

Ключевая сцена - та, где Дрим находит свой портрет и решает его стереть. Это акт чистейшего вытеснения: "этого не было, этого нет". Ластик работает, часть рисунка исчезает, мальчик с облегчением выдыхает. А через секунду рисунок целиком снова на бумаге. Вот оно, возвращение вытесненного: симптом стирается и приходит обратно со всей силой. Свой портрет из бессознательного не стереть. И потому они снимают пиджак - чтобы не быть похожими на свой образ, на своего двойника. Снятие одежды как защита от двойника: страх, что ты и тот, кого избегаешь, - одно лицо.

Теперь о троице. Вторая Тень верно замечает: "их дружба выглядит странной и неуклюжей". Дрим - самый симптоматичный персонаж, имя уже диагноз: он живет во сне, в фантазме. Его взгляд - "как острый клинок, рассекает воздух" - не знак силы, а защита: клинок отдаляет. Его ярость в начале, когда он беснуется из-за Сари, просто стоящей к мячу спиной, - ревность, которую не признал ни он, ни текст. Пудди вклинивается между ними и физически, и речево - это почти театральная триангуляция: мальчик, который говорит за всех, потому что двое других не могут говорить друг с другом напрямую. Смотрите, как они идут: "Пудди и его массивный велосипед - замкнуты посередине, как в ловушке, между Дримом и Сари". Это не созвездие, как красиво напишет автор, - это треугольник, где посредник держит вместе то, что само по себе распадается.

Сари - молчание как симптом. Она не говорит, она "мысленно отвечает", прячется в ворот свитера, "притворяется, что ее здесь нет". Ее длинные речи - только досье на Агата: дотошный сбор информации о том, кто унизил ее друга. А невозможность подкинуть письмо - невозможность завершить фантазм соблазна, невозможность признать желание. Пудди - сладкое, оральное начало: крекеры, мята, печенье, набитый рот, пухлость, "лицо, похожее на луну". Он поедает мир вместо того, чтобы желать. В момент страха он "до хруста прижимает к себе коробку с крекерами" - регрессия как защита. Он единственный верит в приведений, и потому единственный по-настоящему живой.

Призраки - вымершие желания, которые требуют вернуться. "Люди перестали бояться призраков" - и это катастрофа, потому что призрак существует, пока его боятся, то есть пока вытесненное хранит энергию. Призрак Лук - самая трагическая фигура: пятьсот девяносто лет, жизнь в комнате, куда нельзя впускать свет, коллекционирование часов ("они хранят память") и забытый "туз в рукаве" - старое желание, которое помнит, что хотело, но забыло чего. Его "скрипучая ветка" - дряхлая, ювелирная способность едва возбудить страх. Собака - это инстинкт, верность, то, что не подчиняется вытеснению, и пушистая собачка пугает пятисотлетнего призрака. И заметьте: легенду, которую Лук создает вместе с Тенями, присваивает Призрак Седойдым - как и положено, вытесненное никогда не признает своих истинных авторов.

Тени - это бессознательное, ведущее протокол: они составляют расписание дождей, все фиксируют в книжечках. Не запрет, а учет. Не "нельзя", а "зафиксировано". Их ужас - не хаос, а пустота: "без призраков лес... будет существовать наполовину. Как дом, в котором никто уже не живет". Это описание невротика: ничего не хочу, но и не умираю. И фраза Четырнадцатой Тени - "чтобы лес снова ожил, ему нужна всего одна легенда, одна единственная тайна" - правда в жестоком виде: психика не может жить без вытесненного. Убери призраков - она создаст их заново. Финал подтверждает: новая легенда рождена, призраки возвращаются, играет музыка. Человеческой душе нужны призраки больше, чем реальность.

Агат - гонг, фаллический победитель, "лучше нас играет в футбол", коллекционирует мечи. И его единственная уязвимость: "до смерти боится приведений". Тот, кто всюду победил, бессилен перед тем, чего нет. Сила реальности ничего не может против силы фантазма. Показательно, что конверт так и не был подкинут - Сари "не смогла", план сорвался, - а лес все равно выполнил работу сам, без детей, без писем, без пододеяльников. Психика доделывает работу за нас, даже когда мы отступаем.

И финал. Единственная страстная сцена связи - в бегстве от бессознательного: "Сари, Дрим и Пудди, держась за руки, убегают из леса. Ветер дышит им в спины". Они не победили лес, не подружились с призраками, не прочитали свои рисунки до конца. Они убежали - и это честнее любой победы: жить с вытесненным можно только бегом, и только держась за руки.

А в доме Теней Призрак Лук, расстегнув пуговицу, шепчет: "Есть у меня один туз в рукаве". Конечно, есть. Он всегда есть. Вытесленное никогда не кончается - оно только меняет костюмы.

 "Лес без призраков" - но ни одной страницы лес в нем не бывает без призраков. Уже в названии - ложь сознания, которое объявляет себя свободным от того, чем пропитано все.

Наверх Вниз