Написал(-a) комментарий к произведению Лес без призраков
Лес здесь - не декорация, а вытесненное. Именно туда идет Дрим, когда ему нельзя ни в школу, ни домой: "по дороге, усыпанной багряными листьями, которые маняще шуршат под ногами, словно что-то шепчут, неразборчиво и таинственно". Симптоматично: мальчик бежит от урока геометрии, то есть от порядка, от всего фаллически-отцовского, в чащу - в хаос желания, в нечто вроде материнского лона. Лес "напоминает сувенирную шкатулку" - закрытый, притягательный образ. А формула "раскрытая пасть голодного леса" читается почти прямо: желание как угроза поглощения. То, что лес "зовет" Дрима, - не мистика. Это возвращение вытесненного: запрещенное требует себе дороги.
Центральная фантазма текста - созерцание, подглядывание. Весь сюжет на нем держится: Тени "выполняют задания", то есть буквально следят за детьми из-за деревьев, зарисовывают их, заводят досье. Четырнадцатая Тень - художница, и ее рисование - классическая сублимация: желание обладать объектом переводится в желание его изображать. И Дрим это чувствует на себе: "словно у него появляются глаза или даже пара глаз. И они наблюдают за тобой, смотрят в спину". Дети убегают из леса держась за руки - единственный момент настоящего контакта во всем тексте, и он возможен только под давлением страха.
Ключевая сцена - та, где Дрим находит свой портрет и решает его стереть. Это акт чистейшего вытеснения: "этого не было, этого нет". Ластик работает, часть рисунка исчезает, мальчик с облегчением выдыхает. А через секунду рисунок целиком снова на бумаге. Вот оно, возвращение вытесненного: симптом стирается и приходит обратно со всей силой. Свой портрет из бессознательного не стереть. И потому они снимают пиджак - чтобы не быть похожими на свой образ, на своего двойника. Снятие одежды как защита от двойника: страх, что ты и тот, кого избегаешь, - одно лицо.
Теперь о троице. Вторая Тень верно замечает: "их дружба выглядит странной и неуклюжей". Дрим - самый симптоматичный персонаж, имя уже диагноз: он живет во сне, в фантазме. Его взгляд - "как острый клинок, рассекает воздух" - не знак силы, а защита: клинок отдаляет. Его ярость в начале, когда он беснуется из-за Сари, просто стоящей к мячу спиной, - ревность, которую не признал ни он, ни текст. Пудди вклинивается между ними и физически, и речево - это почти театральная триангуляция: мальчик, который говорит за всех, потому что двое других не могут говорить друг с другом напрямую. Смотрите, как они идут: "Пудди и его массивный велосипед - замкнуты посередине, как в ловушке, между Дримом и Сари". Это не созвездие, как красиво напишет автор, - это треугольник, где посредник держит вместе то, что само по себе распадается.
Сари - молчание как симптом. Она не говорит, она "мысленно отвечает", прячется в ворот свитера, "притворяется, что ее здесь нет". Ее длинные речи - только досье на Агата: дотошный сбор информации о том, кто унизил ее друга. А невозможность подкинуть письмо - невозможность завершить фантазм соблазна, невозможность признать желание. Пудди - сладкое, оральное начало: крекеры, мята, печенье, набитый рот, пухлость, "лицо, похожее на луну". Он поедает мир вместо того, чтобы желать. В момент страха он "до хруста прижимает к себе коробку с крекерами" - регрессия как защита. Он единственный верит в приведений, и потому единственный по-настоящему живой.
Призраки - вымершие желания, которые требуют вернуться. "Люди перестали бояться призраков" - и это катастрофа, потому что призрак существует, пока его боятся, то есть пока вытесненное хранит энергию. Призрак Лук - самая трагическая фигура: пятьсот девяносто лет, жизнь в комнате, куда нельзя впускать свет, коллекционирование часов ("они хранят память") и забытый "туз в рукаве" - старое желание, которое помнит, что хотело, но забыло чего. Его "скрипучая ветка" - дряхлая, ювелирная способность едва возбудить страх. Собака - это инстинкт, верность, то, что не подчиняется вытеснению, и пушистая собачка пугает пятисотлетнего призрака. И заметьте: легенду, которую Лук создает вместе с Тенями, присваивает Призрак Седойдым - как и положено, вытесненное никогда не признает своих истинных авторов.
Тени - это бессознательное, ведущее протокол: они составляют расписание дождей, все фиксируют в книжечках. Не запрет, а учет. Не "нельзя", а "зафиксировано". Их ужас - не хаос, а пустота: "без призраков лес... будет существовать наполовину. Как дом, в котором никто уже не живет". Это описание невротика: ничего не хочу, но и не умираю. И фраза Четырнадцатой Тени - "чтобы лес снова ожил, ему нужна всего одна легенда, одна единственная тайна" - правда в жестоком виде: психика не может жить без вытесненного. Убери призраков - она создаст их заново. Финал подтверждает: новая легенда рождена, призраки возвращаются, играет музыка. Человеческой душе нужны призраки больше, чем реальность.
Агат - гонг, фаллический победитель, "лучше нас играет в футбол", коллекционирует мечи. И его единственная уязвимость: "до смерти боится приведений". Тот, кто всюду победил, бессилен перед тем, чего нет. Сила реальности ничего не может против силы фантазма. Показательно, что конверт так и не был подкинут - Сари "не смогла", план сорвался, - а лес все равно выполнил работу сам, без детей, без писем, без пододеяльников. Психика доделывает работу за нас, даже когда мы отступаем.
И финал. Единственная страстная сцена связи - в бегстве от бессознательного: "Сари, Дрим и Пудди, держась за руки, убегают из леса. Ветер дышит им в спины". Они не победили лес, не подружились с призраками, не прочитали свои рисунки до конца. Они убежали - и это честнее любой победы: жить с вытесненным можно только бегом, и только держась за руки.
А в доме Теней Призрак Лук, расстегнув пуговицу, шепчет: "Есть у меня один туз в рукаве". Конечно, есть. Он всегда есть. Вытесленное никогда не кончается - оно только меняет костюмы.
"Лес без призраков" - но ни одной страницы лес в нем не бывает без призраков. Уже в названии - ложь сознания, которое объявляет себя свободным от того, чем пропитано все.
Написал(-a) комментарий к произведению Признание в сумерках
Текст похож на дорогую упаковку, в которую забыли положить подарок. Вместо содержимого автор насыпал слова "таинственный", "чарующий" и "пленительный" и надеется, что читатель примет это за литературу.
"Чарующий" встречается с частотой дорожного знака: "чарующее совершеннолетие", "чарующий мрак", "чарующие просветы", "чарующе прекрасна". "Таинственный" не отстает. Когда одно слово описывает и туннель, и пустоту в сердце, и просветы между деревьями, оно перестает что-либо описывать. Автор путает эстетизацию с описанием: все "изящно", "пленительно" и "мглисто", а как оно выглядит на самом деле, неясно. Даже тени у героев изящны. Это не стиль, а тик.
Зачин с Эллер и "сгустком" не связан ни с чем. Потом без предупреждения идут "Лето, утро в Неветре", Джэа, поезд, снова Джэа, доктор. Сцены рвутся посреди мысли, а звездочки заменяют переходы. Читатель должен сам догадаться, что девочка-призрак из пролога и Джэа это, видимо, одно и то же, что Эллер уже тогда носила в себе сгусток и что сын мрачного господина как-то связан с остальным. Автор называет это недосказанностью, но недосказанность бывает, когда у автора есть ответ. Здесь есть только настроение, а за ним ничего.
Слух о том, что портрет отнимает душу, возник "в одночасье", и все изобразительные практики объявлены темным искусством. При этом студенты рисуют друг друга на пленэре, академия работает, выставки проходят, а брат королевы заказывает панно. Запрет существует ровно настолько, насколько нужен для мрачной реплики. С духами еще хуже: деревянные ловушки, домики для духов, сгустки, девочка-призрак. Правила не объяснены и не соблюдаются, магия делает то, что нужно сюжету в конкретную минуту. Рурипэнн таскает в портфеле опасный артефакт, который ему подбросили, а потом изображает сомнение, потому что так положено по сцене.
Рурипэнн, Эйя Дакенн, Лин, Грин, Мори, Тьюдерикс, Роз, Гансэ, Ран, Эллер, Джэа. Одиннадцать имен на один рассказ, и различает их только функция: Мори заикается и кудряв, Лин "предчувствует", Грин щурится. Лин весь текст ежится и чует беду, как дежурный оракул. Рурипэнн "любит отличиться" и "изящно закидывает туфлю", то есть изображает богемность, а не живет ею. Ни у кого нет желаний, кроме "быть красивыми и страдать". Эйя отвечает за порядок, потом влюбляется в чужую невесту из-за одного взгляда и выдает финальное "Можно Вас нарисовать?". Читателю предлагают ахнуть, но между "не смотри на нее" в начале и этой репликой нет ни одной живой сцены между героями.
Реплики то звучат как открытка ("Дивная природа и чистый воздух"), то превращаются в монолог-шарманку. Роз выдает речь про тринадцатый оттенок "Признание в сумерках" с педантизмом инструкции к товару: слишком много - потеряешь рассудок, чуть меньше горошинки - ложное воспоминание. Так не говорит ни один человек. Это пересказ вики-статьи про выдуманный пигмент в устах подростка, который секунду назад мило ойкнул. Заодно получаем самую дешевую форму экспозиции: персонаж просто объясняет правила мира вслух.
Тьюдерикс ругает чужие методы, а сам заканчивает чужой этюд и вешает его без подписи. Сюжет подает это как гениальный ход, хотя это обычное присвоение чужой работы. Доктор то рассчитывает на удачу, то планомерно приглашает именно художников. Рурипэнн в лесу то боится, то болтает с чужим мальчишкой, то в кульминации сражается ножом с "демоном", а потом просто уходит, и ни последствий, ни расплаты. Портрет разрезан надвое, Гансэ, которого вроде бы нужно спасти, в итоге гоняет шарики на празднике, и все делают вид, что ничего не произошло. Если судьба Гансэ никого не волнует, зачем читателю было за ней следить?
Текст, претендующий на литературность, пестрит ошибками: "придти", "Одинадцатилетний", "мой эксперимент провалиться", "что оставались силы", "Джеа" вместо "Джэа", "половина альбома было исписано", "Не возможно не согласиться". Пунктуация живет своей жизнью, тире стоят где попало. "Ойкнул" в кавычках посреди нагнетаемой мистики выглядит как хлопушка на похоронах. Многие предложения собраны из трех-четырех деепричастных оборотов, где непонятно, кто что делает: "Притягивая к шее вышитые маки, она зажмурилась и замерла".
Это не рассказ, а мудборд: парк, мальчики в светлых костюмах, шорох, синева, красивая печаль. Каждая сцена претендует на финал, не будучи следствием предыдущей, а на каждой картине в этой галерее будто написано "здесь должно быть чувство". Пока автор не научится объяснять, что происходит, не прячась за "таинственно" и "чарующе", его тексты будут напоминать ту самую картину из финала: много синевы и ни одной подписи.
2/10.