Tiger.711

Классический пинап практически

Эм...

Разве?

Она подошла ближе. Не к нему — к голове. Остановилась в шаге, посмотрела сверху вниз. Хитин. Когти. То, что никогда не было эльфом. То, что носило эльфа, как плащ.

— Ты говорил с ним на моём языке. Чище, чем я. 

Она подняла взгляд. 

— Ты знал, что он здесь. Ты пришёл не просто так. Ты пришёл за ним.

Мгновение спустя Королеве пришло осознание:

— Или за тем, что за ним стоит.

Она выпрямилась. Где-то за дверями, в глубине коридора, всё ещё стояла тишина — стража не входила, как приказано. Но она чувствовала их. Двадцать разумов, настороженных, ждущих. Скоро они начнут задавать вопросы. Скоро весь дворец начнёт задавать вопросы. Скоро она должна будет объяснить, почему советник мёртв, а его голова висит на клинке чужака.

— Ты сказал, что пришёл помочь. 

Она снова посмотрела на него. Прямо. Без всякого выражения.

 — Хорошо. Я принимаю. Не как королева – как та, у которой только что нашли гнездо паразитов в собственном доме. 

Она чуть склонила голову. 

— Что дальше? Сколько их ещё? И где?

— Сотни, — спокойно произнёс он, выбрасывая голову отродья. — Сотни среди элиты королевства. Сотни тысяч среди простых эльфов. Миллионы по всему миру. Где?

Он улыбнулся.

— Строго говоря, прямо сейчас они все умирают. Мы убиваем каждого из них.

Исерия стояла неподвижно. Голова советника — то, что от неё осталось, — лежала где-то у её ног, и она не смотрела на неё. Она смотрела на него. На аэльдари. На того, кто только что сказал «мы убиваем каждого из них» так же спокойно, как говорят о прополке сада.

Внутри неё что-то считало. Не цифры — века. Триста лет. Она знала этого советника дольше, чем живут люди. Она позволяла ему входить в свои покои без стука. Она доверяла ему то, что не доверяла даже сестре. И всё это время в его глазах смотрел кто-то другой. Кто-то, кто видел её насквозь. Кто-то, кто ждал.

— Миллионы, — повторила она. 

Голос прозвучал глухо, но ровно. 

— По всему миру. Прямо сейчас. Ты хочешь сказать, что кто-то – не ты, а кто-то другой, где-то там – уже начал. Без меня. Без моего согласия. На моей земле.

Она медленно опустилась на живой трон — не села, а именно опустилась, будто ноги впервые за долгое время отказались держать её так, как она привыкла. Дерево под ней отозвалось тихим, успокаивающим гудом. Оно всё ещё было её. Пока ещё.

— Ты сказал «мы». Значит, вас больше одного. Значит, это не поход одиночки, а операция. 

Она подняла на него глаза. 

— Сколько вас? И почему вы не пришли раньше? Почему ждали, пока они заполонят мой лес, мой двор, мою постель – и только потом появились?

Пауза. Где-то за дверями коридора послышался шорох — стража всё ещё стояла там, всё ещё ждала. Скоро они начнут стучать. Скоро весь дворец начнёт задавать вопросы.

— И ещё. 

Она чуть подалась вперёд. 

— Ты убил его. Только что. Здесь. На моих глазах. Это был... жест? Или предупреждение? Или просто – уборка? 

Она не отводила взгляда. 

— Я должна знать, как ты видишь нас. Эльфов. Тех, кто не заражён. Тех, кто не знает, что происходит. Мы для вас – тоже «оно»? Или мы всё-таки ваши дети?

Аэльдари пожал плечами.

— Он попался мне на глаза. Я его убил. Но их существование – это не моя зона ответственности. Ими занимаются Пожиратели Роя. Специально выведенные психоконструкты, чья единственная цель жизни – поедать генокрадов. Они их находят, преследуют и убивают. Это хищник, поедающий хищников.

Исерия медленно поднялась с трона. Не резко — так, как встают после долгого разговора, когда тело уже устало, а разум ещё работает. Дерево под её ладонью тихо вздохнуло и снова замерло. Она отпустила его.

— Сотни, — повторила она.

 Не вопрос. Просто слово, которое нужно было произнести вслух, чтобы оно стало реальным. 

— Сотни среди элиты. Среди тех, кто сидит в моём совете. Кто командует моей стражей. Кто учит моих детей. 

Она чуть наклонила голову. 

— И ты говоришь, что это не твоя зона ответственности.

Она сделала шаг в сторону — не к нему, а к двери. Не открывая её, просто подошла ближе. За дверью всё ещё стояла тишина. Стража ждала. Ждала объяснений, приказов, чего угодно. Скоро им придётся что-то сказать.

— Пожиратели Роя, — произнесла она, будто пробуя слова на вкус. — Хищники, поедающие хищников. Значит, у вас есть оружие. Значит, вы готовились. Значит, вы знали, что они придут. И всё равно позволили им пустить корни. В моём лесу. В моём доме. В моей постели.

Она повернулась к нему. Лицо — спокойное. Голос — ровный. Но в глазах было что-то новое. Не гнев. Не страх. Что-то более холодное и более опасное — понимание.

— Ты сказал, что пришёл помочь. Хорошо. Тогда помоги сейчас.

 Она указала рукой на дверь. 

— Там, за этой дверью, стоят двадцать эльфов. Каждый из них может быть заражён. Каждый из них может быть генокрадом. Я не могу их проверить – я не вижу хитин под иллюзией. Ты видишь.

 Она посмотрела ему прямо в глаза. 

— Проверь их. Сейчас. Пока они не разошлись по дворцу и не рассказали всем, что королева сошла с ума и разговаривает с пустотой.

Она паникует, понял аэльдари.

Её можно понять. Она впервые встретилась с Ульем. И Могильный Разум пропитывал её разум столетиями. И прямо сейчас она одновременно и лишилась этой пропитки, и открыла глаза на истинный мир.

— Именно поэтому я здесь, дитя, — мягко произнёс аэльдари.

Сознательно сказал «дитя», а не «мон'кей», позволяя её разуму зацепиться за эту мелочь.

— Чтобы спасти от паразитов твой дворец. Твой народ. И всю эту планету. Именно поэтому мы здесь. Но каждый должен делать свою часть, не отвлекаться на неважное.

Он вздохнул и посмотрел в окно. На небо. На звёзды, которые мон'кей не видит днём.

Но он – видел.

И видел, то, что было скрыто среди звёзд.

Не своими глазами. Но разведывательные корабли аэльдари зарегистрировали и сообщили, а он увидел это сообщение через психическую связь: Флот-Улей Ниграммар ускорился. Они будут здесь не через восемь лет. Через шесть.

Как и планировалось.

Исерия замерла. Не от слова — от того, как оно прозвучало. «Дитя». Она не слышала этого обращения с тех пор, как её мать ушла в корни древа — а это было больше тысячи лет назад. Никто не называл её так. Ни советники, ни сестра, ни послы, ни даже те, кто пытался ей льстить. Она была королевой. Она была той, к кому обращались «ваше величество», «госпожа», «та, что говорит с лесом». И вот чужак, только что убивший её советника на её глазах, назвал её ребёнком.

И, что было хуже всего, внутри неё что-то отозвалось. Не гнев. Не обида. Что-то маленькое, давно забытое, что помнило, каково это — когда кто-то выше тебя, старше тебя, сильнее тебя говорит с тобой не как с равным, а как с тем, кого нужно защищать. Она ненавидела это чувство. И не могла его прогнать.

За дверью снова послышались шаги. Кто-то из стражи — наверное, старший — подошёл ближе. Скоро он постучит. Скоро она должна будет выйти и что-то сказать. Скоро весь дворец начнёт задавать вопросы, на которые у неё пока не было ответов.

Она посмотрела на аэльдари. Долго. Без всякого выражения.

— Хорошо.

Она чуть склонила голову. 

— Тогда начни с малого. Не с древа. С моего дворца. С тех двадцати, что стоят за дверью. Ты сказал, что видишь хитин. Проверь их. Если кто-то заражён – убей. Если нет – я должна знать, что не осталась без стражи. И ещё. Ты сказал «дитя». Я запомнила. Не думай, что я не заметила. Но сейчас это не важно. Сейчас важно другое.

 Она кивнула на дверь. 

— Иди. Я скажу им, что ты – мой гость. Что советник ушёл. Что древо примеряет новую форму. Всё остальное – потом.

— Глупый мон'кей, — устало вздохнул аэльдари. — Неважные вещи не важны. Подумай ещё раз. Что важно сейчас?

Голова советника всё ещё лежала у её ног. Она не смотрела на неё. Она смотрела на дверь. За дверью стояли двадцать эльфов, каждый из которых мог быть заражён, и каждый из которых ждал её приказа. Она не могла проверить их сама. Она не видела хитин. Она не чувствовала Улей. Всё, что она чувствовала — это пустоту на месте той связи, о которой он говорил. Могильный Разум. Пропитка. Сотни лет она думала, что её мысли — это её мысли. Теперь она не была уверена.

Она шагнула к двери. Не открывая её — просто встала так, чтобы он видел: она готова. Готова выйти. Готова сказать страже то, что нужно сказать. Готова делать то, что нужно делать. Но сначала — ответ.

— Ты сказал: «каждый должен делать свою часть». Хорошо. Скажи мне, какая часть – моя. Я сделаю её. Но я должна понимать, что именно я делаю.

Она чуть склонила голову. 

— И ещё. Ты назвал меня дитя. Я запомнила. Это не значит, что я согласилась. Это значит, что я подумаю об этом потом. Когда дворец перестанет быть гнездом паразитов.

— Наконец, — удовлетворённо кивнул он.

Развернулся и пошёл. Не к двери, а вглубь тронного зала. К абсолютно глухой стене, которая на самом деле была стволом гигантского дерева.

— А теперь сделай следующий шаг, Королева Эльфов. Подумай, откуда ты знаешь, что мой вид называется “аэльдари”, ведь я ни разу не назвался. И оттуда ты знаешь, что меня надо слушать, а не пытаться убить. Потяни себя за эту мысль.

Исерия замерла. Не у двери — у окна, где стояла секунду назад. Её взгляд скользнул по залу: по живому трону, по стенам из переплетённых лоз, по тому месту, где только что лежала голова советника — её уже не было, древо забрало её, растворило, как растворяло всё, что умирало в этом дворце. Осталась только смутная тень на полированном корне. И тишина.

Она потянула за мысль. Медленно. Как тянут за нитку, которая торчит из старой ткани, — и ткань начинает расползаться.

Аэльдари. Она произнесла это слово в первый раз ещё до того, как он вошёл. До того, как увидела его. До того, как он сказал хоть что-то. Оно просто было в её голове, как будто всегда там лежало, как будто было подписано её собственным почерком. Она никогда не слышала этого слова ни от кого. Ни от послов, ни от магов, ни от древа. Оно было её. И не было.

Слушать. Не убивать. Тоже было там. Тоже лежало наготове, как приказ, отданный давно и забытый. Как будто кто-то однажды сказал ей: если придёт такой — слушай. И она согласилась. И забыла, что согласилась.

Она медленно опустилась на трон. Не потому, что ноги не держали — потому что стоять стало нечем. Дерево под ней отозвалось тихим гудом, и в этом гуде не было успокоения. Только вопрос. Древо тоже не знало. Древо тоже не помнило.

Она подняла взгляд. Аэльдари уже стоял у дальней стены — у той, что была не стеной, а стволом, одним из главных корней живого дворца. Он не смотрел на неё. Ждал.

— Ты не назвался, — сказала она. 

Голос прозвучал ровно, но в нём была новая нота — не холод, не гнев, что-то более тихое. 

— И я знала. С самого начала. Я знала, как тебя называть. Я знала, что тебя надо слушать. Это лежало во мне, как... как молитва, которую учили в детстве и забыли. 

Она помолчала. 

— Ты сделал это. Тогда. До того, как я родилась. Ты или кто-то из твоих вложил это в нас. В эльфов. В меня.

Она не спрашивала. Она просто произносила вслух то, что теперь видела. Голос не дрогнул. Только пальцы, лежавшие на подлокотнике трона, чуть сжались — и дерево отозвалось едва заметной судорогой, прошедшей по всему залу.

— Скажи мне одну вещь, — продолжила она, не поднимаясь. — Это было милосердие? Или это было... программирование? Вы вложили в нас знание о себе, чтобы мы вас слушали, когда вы придёте. Но вы не пришли. Миллион лет. И всё это время в наших головах лежало слово, которое мы не могли произнести, потому что некому было. 

Она подняла глаза. 

— Это защита? Или поводок?

— Иронично, но не то, и не другое, — весело улыбнулся аэльдари. — Просто побочный эффект. Что-то вроде импринтинга. Мы создали вас. Вы этого не помните, но помнит ваш геном. Это просто побочный эффект. Думай не об этом. Думай глубже.

Исерия не двинулась с трона. Слово «импринтинг» легло между ними — чужое, техническое, пахнущее не лесом, а чем-то холодным и лабораторным. Она перекатывала его в голове, как камешек, найденный на дне ручья: гладкий, незнакомый, явно не отсюда. Побочный эффект. Не защита, не поводок. Просто... след. Как след на коре, оставшийся от чужой руки, которая когда-то её касалась.

Она опустила взгляд на свои ладони. Долго смотрела на них — на длинные пальцы, на линию жизни, на кожу, которую она знала лучше всего на свете. Всё это было сделано. Не рождено — сделано. Каждая косточка, каждый изгиб, каждая мысль, которая когда-либо приходила ей в голову, — всё это выросло из чего-то, что было спроектировано. Кем-то. Им. Или его предками. Она не знала, что хуже.

Где-то за стенами дворца, далеко, за пределами живого леса, прогудел гудок паровой машины. Мир продолжал жить. Люди строили, гномы копали, драконы спали в своих горах. Никто из них не знал, что королева эльфов только что узнала, что она — не человек, не эльф, не дитя леса. Она — отпечаток. Копия. Результат чьего-то эксперимента, который давно закончился, а она всё ещё здесь.

Она подняла голову. Медленно. Посмотрела на аэльдари — на того, кто стоял у дальней стены, у корня, и ждал, пока она сама дойдёт до того, что он уже знал. В его глазах не было ни торжества, ни жалости. Просто ожидание. Как у учителя, который задал задачу и знает, что ученик справится.

И тут она поняла.

— Ты сказал «думай глубже», — произнесла она ровно. — Не «думай о себе». Не «думай о своём народе». Глубже. 

Она поднялась с трона. Медленно, без усилия, как встают, когда тело наконец поняло то, что разум ещё договаривает. 

— Значит, дело не в нас. Не в эльфах. Мы – только часть. Мы – только ветвь.

Она подошла к нему. Не близко — на расстояние голоса. Остановилась, глядя не на него, а на ствол за его спиной — на живой корень, который уходил куда-то вниз, в темноту, к самому сердцу древа.

— Древо мира, — сказала она тихо. — Ты назвал его реликварием. Хранилищем душ. Пультом управления планетой. Но это не всё. Ты сказал, что мы – ваши дети. Но дети – это не конечная цель. Дети – это то, что остаётся после тебя.

Где-то в глубине её разума из никогда появилось озарение.

— Мы – не цель. Мы – инструмент. Мы не просто живём здесь. Мы что-то делаем. Что-то, чего вы сами не можете сделать. Что-то, для чего нужно... быть эльфом. Быть частью древа. Быть... 

Она замолчала, подбирая слово.

 — Укоренённым.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Так что же мы делаем, аэльдари? Что делает древо, пока мы спим, едим, правим и умираем? Куда уходят наши души? И почему за десять тысяч лет никто из нас не заметил, что мы – не хозяева, а... 

Она чуть наклонила голову. 

— ...садовники?

— Хорошее слово, — весело рассмеялся аэльдари. — Если вы садовники, то называть вас мон'кей было ошибкой, пожалуй. Одно из значений «сорняки на наших звёздах» конфликтует по смыслу. Но не конфликтует, потому что ламэльданар гораздо сложнее, чем выглядит на первый взгляд. Ты почти нашла ответ, Королева Эльфов. Сосредоточься. Остался один шаг.

Исерия не ответила сразу. Она смотрела на него — на то, как он улыбается, как легко ему стало от её слов. «Сорняки на наших звёздах». Он сказал это так, будто извинялся за неудобное слово. Будто впервые за весь разговор ему стало не всё равно, как оно звучит. Значит, она действительно почти дошла. Значит, остался шаг.

Она перестала смотреть на него. Перевела взгляд на древо — на ствол, уходивший вверх, в живые своды дворца, на корни, уходившие вниз, в темноту. Она знала это дерево всю свою жизнь. Она помнила, как в детстве пряталась в его дуплах, как в юности училась слушать его шёпот, как в первый год правления приходила к нему за советом. Оно всегда было тёплым. Оно всегда было её. Оно всегда было...

И тут она поняла.

— Не садовники, — произнесла она медленно. Голос прозвучал глухо, как будто шёл откуда-то из-под земли. — Мы не ухаживаем за древом. Мы – его часть. Мы растём на нём. Мы – его ветви. 

Она подняла руку и коснулась ближайшей лозы. Та отозвалась привычным теплом. Но теперь она чувствовала в этом тепле что-то ещё. Чужое. Давнее. Голодное.

 — Наши души уходят в него, когда мы умираем. Не для того, чтобы жить вечно. Не для того, чтобы помнить. А для того, чтобы... питать. Чтобы оно росло. Чтобы оно копило. Чтобы однажды...

Она замолчала. Слово не приходило. Она чувствовала его где-то рядом — на самом краю мысли, — но оно было слишком большим, чтобы произнести его сразу. Слишком чужим. Слишком окончательным.

Она повернулась к аэльдари. Лицо — спокойное. Голос — ровный. Только пальцы, всё ещё лежавшие на лозе, чуть заметно дрожали.

— Десять тысяч лет, сказал ты — тихо проговорила она. — Десять тысяч лет древо собирает. Растёт. Копит. И вы ждали. Ждали, пока вас станет достаточно. Пока в нём не наберётся столько душ, чтобы... 

Она чуть наклонила голову. 

— ...чтобы вы смогли вернуться. Не в нас. Не через нас. Вместо нас.

Аэльдари с Ульяной кивнул:

— Резервные тела на случай экстренной ситуации. Жёсткая и злая ирония твоих создателей. Твоя ирония, не так ли, Илиитрель?

Имя прозвучало — и мир на мгновение перестал существовать. Не потому, что оно было страшным. Не потому, что оно было чужим. А потому, что оно было её. Тем самым именем, которое она знала с рождения и не произносила вслух никогда. Тем, которое древо шептало ей в детстве, когда она засыпала под его корнями. Тем, которое она находила в самых старых записях своего народа — в тех, что были написаны до её рождения и говорили о ней так, будто она уже была. Илиитрель. Не королева. Не Исерия. Илиитрель.

Она не отшатнулась. Не побледнела. Просто стояла и смотрела на него — и в её глазах было то, что бывает, когда человек впервые за всю жизнь слышит, как кто-то произносит его истинное имя. Не титул. Не маску. Имя.

— Ты знаешь, — сказала она тихо. — Ты знал с самого начала. Ты вошёл сюда, назвал меня мон'кеем, убил моего советника, разбудил древо – и всё это время знал, кто я. 

Она не отвела взгляда. 

— Тогда скажи мне. Илиитрель – это я? Или это то, что во мне? То, что было во мне до меня? То, для чего меня... сделали?

Она подняла руку и медленно, очень медленно коснулась ладонью ствола древа. Оно отозвалось — не как всегда, не теплом. На этот раз оно отозвалось узнаванием. Как будто та, чьё имя она только что услышала, наконец постучала в дверь, и древо ответило: «Да. Я тебя помню».

Исерия отняла руку. Посмотрела на свою ладонь. Потом снова на него.

— Резервные тела, — произнесла она ровно. — Ты сказал это. Не «дети». Не «наследники». Резервные тела. Значит, мы не просто сделаны. Мы сделаны под кого-то. Под вас. Под тех, кто не смог переродиться. Под тех, чьи души лежат в древе и ждут. Она чуть наклонила голову.

— Я – не я. Я – место. Которое кто-то займёт. Которое кто-то уже почти занял.

Она замолчала. Где-то в глубине леса пропела птица — три ноты, печальных и чистых. Древо под её ногами дрожало — едва заметно, как дрожит земля перед землетрясением. Где-то за дверью стояла стража. Где-то внизу, в городе, гудели машины. Мир продолжал жить. Мир не знал, что королева эльфов только что узнала, что она — не королева. Она — дверь.

— Тогда ответь мне ещё на одну вещь, — сказала она, и голос не дрогнул. — Та, кто займёт меня. Та, чья душа лежит в древе и ждёт. Она уже там? Она уже слушает? Она уже смотрит моими глазами?

Он не ответил на вопрос. Зачем отвечать на мысли, которые лишь эхо затухающей личности?

Он просто улыбнулся и сказал:

— Ну же, Илиитрель, поторопись. Открывай глаза. Через шесть лет Тираниды прилетят, чтобы сожрать эту планету. Значит, у нас только три года. Три года, чтобы собрать все твои любимые росточки, аккуратно упаковать и увезти отсюда. Три года чтобы свернуть Мировое Древо и вывезти целиком. Три года чтобы превратить эту планету из питательной биомассы для Улья в планету, которой Улей подавится. Дорог каждый лишний день, Илиитрель. И нам нужен твой опыт Скульптора Жизни.

Исерия не отвела взгляда. Внутри что-то дёрнулось — резко, как от пощёчины. «Глупая». Слово простое, почти детское. Она слышала его раньше — от сестры, от послов, от самой себя, когда ошибалась. Но здесь, сейчас, в этом разговоре, после всего, что она только что узнала, оно ударило иначе. Не как оскорбление. Как приговор. Как будто её мнение, её вопросы, её королевство — всё это действительно не имело значения. Как будто она была не собеседником, а мебелью.

Она позволила этому чувству пройти через себя. Один раз. Медленно. Как вода через сито. И отпустила.

— Глупая, — повторила она ровно. Без обиды. Без вызова. Просто пробуя слово на вкус. — Возможно. Я не спорю. Я действительно не понимаю многого из того, что ты говоришь. Но я понимаю одну вещь, аэльдари. Ты стоишь на моих корнях. Ты разбудил моё древо. Ты говоришь с моими мертвецами. И всё это — без моего согласия. Ты называешь это помощью. Я называю это иначе.

Она сделала шаг назад. Не отступая — просто возвращая себе пространство. Дистанцию, в которой можно думать. В которой она снова была королевой, а не девочкой, которой только что сказали, что её дом — не её дом.

— Ты сказал, что мы — ваши дети. Хорошо. Допустим. Тогда ответь мне как родитель, а не как хозяин. Она чуть наклонила голову. — Что ты сделал с моим народом? Не с древом. Не с планетами. С эльфами. С теми, кто живёт в этом лесу. Они почувствовали перемену. Они прибежали. Они ждут объяснений. И я должна им что-то сказать. Не тебе решать, важно это или нет. Это важно им.

Пауза. Где-то в глубине дворца, за закрытыми дверями, всё ещё стояла тишина — та особенная тишина, которая бывает, когда двадцать эльфов стоят и молчат, прислушиваясь.

— Ты можешь уйти и не объяснять. Это твоё право. Но тогда ты уйдёшь, оставив после себя древо, которое дрожит, королеву, которая ничего не знает, и лес, который не понимает, что с ним происходит. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я не прошу объяснений для себя. Я прошу их для них. Если ты действительно пришёл помочь — начни с этого.

Это был логичный вопрос в её положении. Логичный интерес.

Ну или должно было выглядеть им.

Он даже захотел ответить. Точнее, кто-то другой хотел, чтобы он захотел ответить.

И единственный на этой планете, кто мог бы так аккуратно попытаться проникнуть через Ледяную Цитадель Разума – королева Исерия. Точнее, кто-то хотел, чтобы он так думал. Это ведь так логично.

Он сосредоточился.

И с некоторым трудом почувствовал искажения Варпа. Аккуратные. Сложные. Даже изящные. Тщательно и внимательно замаскированные. Так, что ни один псайкер мон'кей не смог бы их заметить. Даже предположить, что они существуют здесь, в троном зале эльфов.

Только он – не мон'кей.

Эльфы двигаются быстро. Они практически вдвое быстрее обычного человека. То, что пряталось здесь, было практически двое быстрее эльфа. Оно было лишь немногим медленнее обычного аэльдари. Обычного, гражданского аэльдари.

Он гражданским не был.

Варп потёк в его мышцы, разгоняя скорость движения. Варп окружил его тело, ускоряя течение времени для него в разы.

Оно успело только испугаться.

А потом бессильно заскребло по психокости его меча.

Конечно, оно было очень сильным. Могло бы смять стальной клинок голыми руками.

Но психосиловой меч не был стальным. Психокость не просто была прочной. Это был материальный Варп. И он был послушен даже не просто воле аэльдари. Его намерениям.

Существо, висевшее на полотне меча, могло лишь скрести когтями клинок и бессильно болтать ногами. Он просто держал существо на весу, на вытянутой руке.

Оно выглядело как эльф. Наверное, как самый красивый эльф в этом дворце. Оно внушало всем вокруг доверие, наверное даже восхищение.

Всем кроме него.

Он видел гипертрофированный лоб, покрытый хитиновыми выростами. Видел хитиновые когти на руках. Сутулую спину с отростками.

Иллюзия генокрада бессильно скатывалась по Ледяной Цитадели его разума.

Существо быстро это поняло.

Он улыбнулся в ответ на это понимание.

— Я говорю не с тобой отродье, — мягко произнёс аэльдари на эльфийском.

Настолько чистом эльфийском, что от внезапности идеальности этой речи даже удивилась стоящая рядом королева.

— Я говорю с тем, кто смотрит твоими глазами и слышит твоими ушами. Флот-Улей Ниграммар. Ты проиграл. Потому что я здесь.

Висящая на мече тварь запаниковала, задёргалась, но тут же успокоилась. Усмехнулась. Не своей усмешкой. Усмешкой всего Улья.

— Биомасса, — прохрипело оно. — Старайся, старайся, биомасса. Делай больше биомассы!

Он улыбнулся в ответ.

Выдернул меч из тела отродья и, пока оно ещё висело в воздухе по инерции, отсёк его голову плавным движением. Поймал обрубок, удерживая за волосы. И показал лицом к Королеве эльфов.

— Знакомься, мон'кей, — произнёс он с пугающей улыбкой. — Генокрад. Авангард Улья тиранидов. Наверное, ты знала его как талантливого придворного, или даже своего любовника. Он зашёл вместе со стражниками, но остался когда они ушли. И теперь ты видишь его настоящее лицо.

Исерия смотрела на голову. Долго. Слишком долго для того, кто просто рассматривает трофей. Внутри неё что-то происходило — медленно, тяжело, как тектонический сдвиг. Она узнала лицо. Конечно, узнала. Это был советник. Тот самый, что триста лет назад пришёл в лес с рекомендациями от восточных кланов, с безупречной родословной и мягкой, почти целительной магией. Тот, кто всегда знал, что сказать, когда она уставала от двора. Тот, кому она позволяла больше, чем следовало.

Она не отшатнулась. Не вскрикнула. Не приказала убрать это. Она просто смотрела — на хитиновые выросты, на когти, на то, что было замаскировано так тщательно, что она не заметила. Веками. Рядом. В своём дворце.

Потом перевела взгляд на аэльдари. В её глазах не было ни благодарности, ни ненависти. Было что-то другое. То, что бывает, когда человек впервые за очень долгое время видит перед собой не очередного просителя, не игрушку, не зверушку — а силу. Настоящую. Ту, которую не нужно объяснять. Ту, которая просто есть.

— Значит, вот кто он, — произнесла она тихо. Голос не дрогнул. Только стал чуть медленнее, чем обычно. — Триста лет. Он сидел в моём совете. Он...

 Она замолчала. Не договорила. Проглотила то, что собиралась сказать. Не сейчас. Не при нём.

Великий лес дышал медленно, как и всё, что живёт веками. Свет, проходя сквозь кроны, ложился на полированный корень древа мира мягкими пятнами, и в этом свете плавали пылинки — мелкие, как пыльца, ленивые, как сама вечность. Где-то внизу, за пределами живого дворца, гудели паровые машины и скрипели шестерни — люди и гномы строили свои игрушки, не понимая, что любая их механика не стоит и одного удара сердца древа.

Исерия стояла у парапета из живого дерева, обвитого лозой, и смотрела вниз, на город. В её руке была чаша с чем-то прозрачным, что пахло лесными травами и не имело ничего общего с грубыми напитками младших рас. Мысли текли ровно и неторопливо.

Посол людей ушёл. Просил снизить пошлину на руду. Пришлось объяснять ему — в который раз — что лес не торгует рудой. Лес дышит. Лес даёт. Лес забирает. Руда — это то, что остаётся, когда что-то умирает. Люди всегда приходят просить о том, что уже мертво.

— Она сделала глоток и позволила себе едва заметную улыбку. — Смешные. Как дети, которые приносят тебе сухую ветку и называют это деревом.

Шаги за спиной. Лёгкие, но не эльфийские. Исерия не обернулась сразу. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять — кто-то приблизился к её уединению. Она дала этому «кому-то» несколько секунд тишины, ровно столько, сколько нужно, чтобы осознать: королева не спешит с ответом.

Затем повернулась. Медленно. Тонкая ткань скользнула по корню, и чаша с напитком замерла у губ.

— Значит, всё-таки пришли. Голос прозвучал ровно, без удивления — скорее с ленивым интересом. — Я чувствовала чужое присутствие уже с полудня. Сначала думала — зверь. Потом — что ветер. Но ветер не оставляет запаха намерения.

— Потрясающая чувствительность, мон'кей, — с усмешкой сказал я.

— Моя дисциплина ледяного разума не позволяет почувствовать моё присутствие даже Хранителя Секретов. Я далеко не лучший в скрытности среди аэльдари, но я действительно в этом хорош.

Исерия не двинулась с места. Только чуть склонила голову набок, будто рассматривала редкий экземпляр насекомого, заползшего на её парапет. Слова «мон'кей» она пропустила мимо ушей — не потому, что не услышала, а потому, что реагировать на грубость было бы... вульгарно. Как если бы она стала объяснять собаке, что лаять на королеву невежливо.

— Хранитель Секретов, значит. Она произнесла это так, словно пробовала слово на вкус — и не находила в нём ничего особенного. — Я слышала, у аэльдари действительно есть свои... упражнения для ума. Ледяной разум. Забавное название. Как будто холод — это достижение, а не просто отсутствие тепла.

Она отпила из чаши, не торопясь, давая паузе настояться. Затем опустила её на корень — точно, без стука, дерево приняло чашу мягко, как ладонь.

— Ты прошёл через внешний круг. Не через парадные врата — я бы знала. Через корни, через тени между стволами. Взгляд скользнул по собеседнику, оценивая, но без враждебности — скорее с любопытством. — Это не грубая сила. Это... деликатность. Удивительно для того, кто называет других мон'кеями.

Она сделала шаг в сторону, освобождая часть парапета, — жест, который можно было прочесть как приглашение, а можно как проверку: подойдёт ли он ближе или останется на расстоянии.

— Ты не посол. Послы приходят с бумагами и ждут в приёмной. И не убийца — убийца не стал бы ждать, пока я закончу разговор с пустотой. Лёгкая улыбка, почти незаметная. — Так кто же ты, аэльдари, который хвалится своей скрытностью перед той, кого не смог обмануть?

Я разочарованно прокачал головой.

— Самовосхваление это удел неуверенных в себе. Скрытый компенсаторный механизм примитивной психики. Я лишь констатирую факты.

Я бросил взгляд на огни разумов, двигающиеся за стеной, бесшумных и незаметных эльфийских стражей. Вежливый жест, дающий понять, что я их заметил, но не проявляю никакого волнения от их приближения.

Несколько ударов сердца на отвлечение внимания, после чего снова посмотрел на королеву эльфов.

— Твои слова звучат так, словно ты ожидаешь лишь самодовольства и оскорблений. Неужели твои позиции при дворе настолько шаткие?

Исерия чуть приподняла бровь. Не от раздражения — от любопытства. Этот аэльдари был... необычен. Большинство чужаков, оказавшись перед ней, либо лебезили, либо хамили, либо пытались казаться загадочными. Этот не пытался. Он просто был. И это раздражало меньше, чем она ожидала.

Она проследила за его взглядом — туда, где за живой стеной двигались огни разумов стражи. Он их заметил. И не напрягся. Либо глупец, либо действительно уверен в себе. Второе было интереснее.

— Шаткие позиции? Она произнесла это почти ласково. — Милый. Я правлю дольше, чем твой народ помнит свою историю. Если бы мои позиции были шаткими, ты бы сейчас разговаривал не со мной, а с моей младшей сестрой. И она бы уже приказала тебя обездвижить за то, что ты дышишь слишком громко.

Она оттолкнулась от парапета и сделала несколько шагов вдоль него — не приближаясь, не удаляясь, просто меняя точку обзора. Движение, которое ничего не значило и значило всё.

— А насчёт самовосхваления... Она бросила на него короткий взгляд через плечо. — Ты только что сказал «я действительно в этом хорош». Это не констатация. Это оценка. Оценка требует сравнения. Сравнение требует шкалы. Значит, где-то внутри ты всё-таки меряешь себя с другими. Просто не признаёшься.

Пауза. Где-то внизу, в городе, прогудел гудок паровой машины — низко, протяжно, совсем не похоже на голоса леса.

— Так что нет, я не ожидаю самодовольства и оскорблений. Я ожидаю интересного разговора. Она повернулась к нему лицом. — И пока что не разочарована. Ты заметил стражу, но не напрягся. Ты не посол, не убийца и не вор. Ты вошёл в мой лес тайно — и стоишь здесь, вместо того чтобы прятаться. Это либо глупость, либо расчёт. Я пока не решила, что именно. Поможешь мне?

Невольно, я испытал умиление. Сколько лет этой «Королеве Всего Эльфийского Народа»? Тысяча? Две? Я перестал считать свой возраст после седьмой тысячи. Она говорит об истории моего народа, даже не подозревая, что когда её предки осваивали прямохождение, наш народ зажигал и гасил звёзды по одной лишь прихоти.

Но я не позволил своему умилению вырваться за пределы ледяного разума. Я продолжал излучать ровный и спокойный эмоциональный фон.

Меньше удара сердца потратив на эти мысли и эмоции, я произнёс без малейшей видимой заминки:

— Помощь, мон'кей. Именно ради неё я стою здесь. Я помогу тебе. Твоему королевству. Всей твоей планете.

Исерия не ответила сразу. Она смотрела на него — долго, внимательно, без всякого выражения. Внутри же, где-то под слоями вековой выдержки, что-то шевельнулось. Не тревога. Скорее... настороженность зверя, который уловил в привычном шуме леса новый звук. Слишком тихий, чтобы быть угрозой. Слишком чужой, чтобы быть случайным.

Он сказал «помогу». Не «прошу», не «предлагаю», не «хочу». Помогу. Как будто помощь — это то, что он делает походя, между делом. Как будто её королевство — это что-то, что можно взять и починить, как сломанную игрушку.

Она медленно провела кончиками пальцев по краю парапета. Дерево отозвалось лёгкой вибрацией — не словами, скорее ощущением. Древо мира не тревожилось. Оно не видело в этом госте угрозы. Это само по себе было странно. Древо чувствовало всё. А этого — не чувствовало вовсе.

— Ты говоришь «помогу», — произнесла она наконец, и голос прозвучал ровно, почти лениво. — Но не говоришь, от чего. Не говоришь, чем. И не говоришь, зачем. Это либо очень щедро, либо очень небрежно. И то и другое меня настораживает.

Она отошла от парапета и направилась к небольшому возвышению у корней — живому трону, который вырос из земли сам, без рук и инструментов. Не села. Просто остановилась рядом, положив ладонь на изгиб древесины.

— Ты называешь меня мон'кеем. Это оскорбление, но ты произносишь его без злобы. Скорее как... обозначение. Как будто для тебя все, кто не аэльдари, — просто зверушки. Она чуть склонила голову. — Забавно. Я думала так же о тебе. О людях, гномах, всех прочих. Но ты стоишь здесь, в моём лесу, и говоришь о помощи всей планете. Так что, может быть, ты не зверушка. Может быть, ты что-то другое.

Пауза. Где-то в глубине леса пропела птица — три ноты, печальных и чистых.

— Скажи мне, аэльдари. Что именно ты собираешься починить? И почему я должна позволить тебе это сделать?

— Типичная мон'кей, — невольно закатил я глаза. — Ты везде ищешь угрозу, выгоду, коварный хитрый план, завёрнутый в другой хитрый план. Это всё наносная глупость, Королева Эльфов. Есть вещи, которые необходимо сделать. И их просто делают. Кто, если не мы?

Исерия не отвела взгляда. Слово «мон'кей» повисло в воздухе — она услышала его отчётливо. И, что удивительно, внутри неё не поднялось ни гнева, ни даже привычного снисходительного презрения. Только холодное, почти научное любопытство. Он называл её так не для того, чтобы оскорбить. Он действительно так думал. Для него эльфы — это что-то... маленькое. Что-то, что нужно терпеть.

Она медленно убрала ладонь с живого трона и сложила руки перед собой — жест спокойствия, но и жест готовности. Дерево под её ногами едва заметно дрогнуло, улавливая перемену в её настроении. Не тревогу. Внимание.

— Ты назвал меня мон'кеем трижды. Голос прозвучал ровно, без нажима. — Первый раз — с усмешкой. Второй — с умилением. Третий — с раздражением. Я не обижаюсь, не думай. Мне просто интересно. Ты действительно считаешь, что твой народ старше. Что вы зажигали звёзды. Что мы — просто обезьяны, которые научились говорить и строить дома.

Она сделала шаг вперёд. Не угрожающе. Просто сокращая дистанцию — ровно настолько, чтобы разговор перестал быть разговором через парапет и стал разговором лицом к лицу.

— Хорошо. Допустим. Допустим, ты старше. Допустим, ты видел то, чего я не видела. Допустим, твой ледяной разум действительно выше моей магии. Она чуть наклонила голову. — Тогда объясни мне одну вещь. Если вы такие древние, если вы гасили звёзды, если для вас нет никакой угрозы — почему ты стоишь здесь? Почему просишь о помощи? Почему не сделаешь то, что «необходимо», сам?

Она выдержала паузу. Где-то в глубине леса снова пропела птица — на этот раз одна нота, короткая и вопросительная.

— Ты сказал «кто, если не мы». Но «мы» — это слово для тех, кто вместе. А мы не вместе. Мы никогда не были вместе. И, честно говоря, я не уверена, что хочу. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Так что скажи мне, аэльдари. Что за дело, ради которого ты нарушил мою границу, назвал меня обезьяной и теперь стоишь на моих корнях? И не говори загадками. Лес не любит загадок. Он любит корни.

— “Обезьяной”, хах?

Я разочарованно покачал головой.

— Ты сама себя так называешь, мон'кей. Я прекрасно знаю корни, из которых ты выросла. Знаю, как потекла эволюция твоего вида, как деревья учились ходить и как древесные млекопитающие хищники впервые учились разжигать огонь. Я видел записи, мон'кей. Научные отчёты. Это слово не означает “обезьяна”, это лишь имя тех, кто не аэльдари. Глубокие дополнительные смыслы тебе не нужно пытаться понять. Говорить на ламэльданар наши дети учатся десятилетия. У тебя есть шансы освоить этот язык, и тогда может быть ты поймёшь весь смысл этого слова. Но ты не аэльдари. И у тебя нет десяти лет.

Я демонстративно тяжело вздохнул и направленным психическим импульсом отменил искажение варпа вокруг себя. То, что местные называют «заклинаниями»

Укоризненно посмотрел на Королеву.

А затем продолжил, словно ничего этого не было:

— Ты задаёшься вопросом “почему”, и не принимаешь простой ответ? Хорошо. Вот тебе ответ, который ты хочешь, но который ты возненавидишь. Я стою здесь потому, что именно аэльдари создали вас, как разумный вид.

Исерия не рассмеялась. Не вздрогнула. Не отшатнулась. Она стояла неподвижно, и только пальцы, всё ещё лежавшие на живом троне, чуть заметно сжались — дерево отозвалось глухим, низким гулом, который прошёл по корням куда-то вниз, к самому сердцу леса. Древо мира слушало. И, кажется, тоже не смеялось.

Слова повисли между ними. «Мы создали вас». Она слышала их отчётливо, каждое. И в первые секунды в ней поднялось нечто, чему она не сразу нашла название. Не гнев. Не страх. Скорее — то чувство, с которым смотришь на привычную стену своего дома и вдруг замечаешь, что она нарисована. Что за ней ничего нет. Что дом не твой.

Но это длилось лишь удар сердца. Потом пришло другое — холодное, ровное, древнее. То, что позволяло ей править веками. То, что не позволяло никому и никогда увидеть, как она сомневается.

Она подняла взгляд. Медленно. Посмотрела на него так, как смотрят на вещь, которую только что переставили на другое место, и теперь нужно понять — это ты ошибся, или мир.

— Ты убрал искажение, — сказала она ровно. — Я почувствовала. Это было... аккуратно. Не как у наших магов. Не как у людей. Даже не как у драконов. Я не знала, что такое бывает. Значит, ты не лгал о своём народе. По крайней мере, в этом.

Она убрала руку с трона и выпрямилась. Движение было почти незаметным, но в нём читалось то, что читается в очень старых существах, когда они принимают решение — не сдаться, но и не отступить. Просто продолжить слушать.

— Допустим, — произнесла она, и в этом слове не было ни насмешки, ни уступки. Только рабочая гипотеза. — Допустим, вы были до нас. Допустим, вы видели, как мы учились ходить. Допустим, у вас есть записи, в которых написано, что эльфы — не первые, а... сделанные. Это многое объясняло бы. Например, почему мы так привязаны к древу. Почему наша магия — это не умение, а... как будто кто-то однажды открыл нам дверь, а мы так и не научились строить собственные.

Она замолчала. Где-то в глубине леса — далеко, за пределами живого дворца — прогудел гудок паровой машины, и звук показался особенно чужим в наступившей тишине.

— Но ты сказал ещё одну вещь. Она чуть наклонила голову. — Ты сказал, что знаешь корни. Что видел, как мы учились. Что видел записи. Это значит, ты был здесь. Тогда. Или кто-то из твоих. Пауза. — Это значит, вы не просто старше. Вы были рядом. И не показывались.

Она смотрела на него без всякого выражения — ни обиды, ни мольбы, ни даже любопытства. Только внимание. Такое же, как у леса, который слушал каждое слово.

— Хорошо, аэльдари. Ты сказал, что пришёл помочь. Тогда начни с начала. Не с того, что ты собираешься починить. С того, что вы сделали. И почему мы об этом не знаем.

Я так и думал. Конечно. Сначала расскажи почему, потом докажи что это так, потом докажи, что ты не орк.

Мон'кей. Мон'кей все одинаковые.

Но я не позволил своему злому раздражению выйти за пределы ледяной цитадели своего разума.

Я знал, что будет сложно. И я знал, на что шёл.

— Прошли миллионы лет, мон'кей. Галактика не стояла на месте. Звёзды, что ты видишь на небе — это далёкие солнца. Вокруг большинства из них вращается несколько планет. Миров, похожих на твй — миллионы. И каждый из них — это поле боя. В галактике нет мира, нет спокойствия. Есть лишь война. Ваше незнание это благо, дарованное нами по одной-единственной причине. Мы забыли о вас. Десять тысяч лет назад было множество других проблем, и...

Я прервался, заметив изменение осанки и выражения лица. Она думала, что хорошо держит лицо, но мне не нужно было её лицо. Я чувствовал её эмоции, и чувствовал бурю, что в них зарождается.

— Не плачь об этом знании, мон'кей, — с усмешкой прервал я её ещё не оформившиеся мысли. — Ты сама хотела этих ответов, ты получила именно то, чего желала.

Исерия не ответила сразу. Она смотрела на него — не мигая, не отводя взгляда. Внутри неё всё сжалось в один тугой узел, но снаружи не дрогнул ни один мускул. Она не плакала. Она вообще не помнила, когда плакала в последний раз. Но где-то глубоко, под слоями веков и выдержки, что-то оборвалось — тихо, как лопнувшая струна.

Она медленно перевела взгляд на лес. На живые стены, на свет, проходящий сквозь листья, на корни, уходящие в землю. Всё это было её. Всё это было ею. И теперь он говорил, что это — не её. Что это — чужое. Сделанное. Оставленное.

— Я не плачу, — сказала она наконец. Голос прозвучал ровно, почти буднично. — Я думаю. Это разные вещи. Ты, кажется, не видишь разницы.

Она повернулась к нему. В её движениях не было ни резкости, ни вялости — только та особая плавность, которая приходит с веками и остаётся навсегда.

— Ты сказал, что мы — созданные. Что вас не было рядом. Что вы забыли. Хорошо. Я это услышала. Она чуть склонила голову. — Но ты сказал ещё одну вещь. Ты сказал, что ваше незнание — благо. Значит, знание — не благо. Значит, то, что ты сейчас делаешь, — это либо ошибка, либо необходимость. Что изменилось? Почему вы вспомнили о нас именно сейчас?

Она выдержала паузу. Где-то внизу, за пределами живого дворца, снова прогудел гудок паровой машины — и на этот раз он показался ей не чужим, а просто далёким. Как всё, что было за пределами этого разговора.

— И ещё. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Древо мира. Оно тоже ваше? Или оно выросло само? Если вы создали нас — значит, вы создали и его. Или, может быть, наоборот. Может быть, вы создали его, а мы — просто... приложение. Побочный эффект. Она не отвела взгляда. — Скажи мне. Я хочу знать, на чём я стою.

— На душах ушедших аэльдари, — просто ответил я, пожав плечами.

ЭТО не было каким-то секретом, не теперь. Никто уже не успеет никак воспользоваться этим знанием.

— Мы называем их «Мировым Древом», оно служит защитой для планеты от угроз извне, и оно же – пульт управления миром. А ещё это реликварий, в который переносятся души умерших аэльдари, если не могут переродиться в живом теле вновь. Миллионы лет назад оно создавалось как резервный механизм спасения нашей цивилизации в случае чудовищной катастрофы. Десять тысяч лет назад оно начало работать.

Я опустил ледяную броню разума и потянулся сознанием к Древу. Тысячи душ мертвецов ответили мне. Холодным, мёртвым эмофоном. Это не было каким-то ответом. Просто приветствие и узнавание. Мёртвые хотели знать, что от них нужно живому.

Она почувствовала это. Не глазами, не слухом — тем самым чувством, которое у эльфов заменяет и то, и другое. Древо ответило ему. Древо, которое всегда отвечало ей. Древо, которое она знала с тех пор, как помнила себя. Оно потянулось к чужому — холодно, ровно, как старый слуга, узнавший хозяина. Тысячи голосов. Мёртвых. Не спящих. Не забытых. Просто ждущих.

Исерия стояла неподвижно. Внутри неё что-то оборвалось окончательно — не струна, а целый канат, на котором держался мир. Но лицо осталось прежним. Спокойным. Внимательным. Она не позволила себе ни вздоха, ни движения.

Она подняла руку. Медленно. Положила ладонь на ствол ближайшего корня — того самого, что питал её дворец, её трон, её магию. Дерево было тёплым. Оно всегда было тёплым. Она всегда думала, что это жизнь. Теперь она знала, что это — память.

— Ты говоришь с ними, — произнесла она тихо. Не вопрос. — Они тебе ответили. Я почувствовала. Они никогда так не отвечали мне.

Она убрала руку. Медленно. Не потому, что брезговала — потому что не хотела показывать, как ей хочется прижаться к этому стволу и спросить: «А я? Я тоже твоя? Или я просто то, что выросло на твоих корнях?»

— Десять тысяч лет назад оно начало работать, — повторила она его слова, будто пробуя их на вкус. — Значит, десять тысяч лет назад что-то случилось. Что-то, из-за чего вы не смогли переродиться в живых телах. Что-то, из-за чего ваши души ушли в дерево. И вы забыли о нас — не потому, что были заняты, а потому, что вам стало не до нас. Потому что вас... стало меньше.

Она посмотрела на него. Прямо. Без всякого выражения.

— Ты сказал, что пришёл помочь. Значит, это не закончилось. То, что случилось тогда, — оно всё ещё происходит. И ты здесь не потому, что вспомнил. Ты здесь потому, что тебе нужна помощь. Наша. Эльфийская. Пауза. — Или не наша. Может быть, тебе нужно дерево.

— Ты права и не права одновременно, — покачал я головой.

Послав Бесконечному Круговороту Мирового Древа психоимпульс-просьбу: «Пробуждайтесь. Пришло время уходить. Ждите проводника»

А затем, вновь выстроив в своём разуме Ледяную Цитадель Отрешения, продолжил, словно ничего не случилось:

— Какими бы не были причины, но вы, эльфы, это наше творение. Наши дети. Мы не можем просто бросить вас. Мы защитим вас. Потому что кроме нас – некому.

Древо вздрогнуло. Это не было метафорой. Ствол под её ладонью — тот самый, что питал дворец веками, — дрогнул, как вздрагивает спящий, которого позвали по имени. По коре прошла едва заметная рябь, и где-то глубоко внизу, у самых корней, что-то зашевелилось. Не тревожно. Скорее — как будто старый механизм, который десятилетиями стоял без дела, наконец услышал щелчок заведённого ключа.

Исерия отняла руку. Не резко — просто убрала, потому что дерево стало другим. Оно всё ещё было тёплым, всё ещё было её, но теперь в этой теплоте было что-то ещё. Что-то, что её не касалось. Что-то, что проснулось не для неё.

Она подняла взгляд на лес. Листья не шевелились. Ветра не было. Но по живым стенам дворца — там, где лозы сплетались в узоры, а корни образовывали арки, — пробежала тень. Один раз. Два. Как будто по огромному телу прошла судорога, и тело снова замерло.

За спиной, в глубине коридора, послышались шаги. Лёгкие, но торопливые. Эльфийская стража. Они почувствовали. Все почувствовали.

Исерия не обернулась. Только чуть повернула голову — настолько, чтобы видеть собеседника краем глаза, но не давать ему видеть себя целиком.

— Что ты сделал. Это прозвучало не как вопрос. Скорее как приказ — вежливый, но без вариантов. Так говорят с теми, кто зашёл слишком далеко на чужую территорию. — Древо изменилось. Я чувствую это кожей. Мои стражи уже бегут сюда — они тоже почувствовали. Через минуту здесь будет двадцать эльфов, и каждый из них умеет читать чужие мысли на расстоянии выстрела из лука. Она помолчала, давая ему время понять, что это не угроза, а констатация. — Если ты не хочешь, чтобы мой двор узнал о твоём существовании, объясни мне сейчас, что происходит. Или, если тебе всё равно, — можешь ничего не объяснять. Я скажу им, что это была моя магия. Что я проверяла... что-то. Они поверят. Но тогда ты будешь мне должен. А долги я собираю веками.

Где-то в глубине дворца уже слышался звон — тихий, мелодичный, эльфийский. Оружие. Луки. Магия, готовая сорваться с кончиков пальцев. Стража приближалась.

Она наконец повернулась к нему полностью. Лицо — спокойное. Голос — ровный. Только в глазах, если очень внимательно смотреть, можно было заметить то, что она сама себе ещё не признала: она ждала ответа. Не как королева. Как та, кто только что узнала, что её дом стоит на чьих-то костях.

Я слышал её эмоции. Слышал эмоции бегущей стражи. Слышал их готовность к войне.

Было ли это поводом отвечать на глупые угрозы мон'кей?

— Я сделал то, что должен был. Теперь перейдём к более важным вопросам.

Стража появилась бесшумно — двадцать эльфов в лёгких доспехах из живого дерева, с луками, уже натянутыми, и с магией, собранной на кончиках пальцев. Они встали полукругом в десяти шагах, не приближаясь и не отступая. Никто из них не смотрел на аэльдари. Все смотрели на неё. Ждали приказа.

Исерия подняла руку. Медленно. Ладонью вниз — жест, который в её дворце знали все: «Стой. Не двигайся. Я решаю».

Луки опустились. Не сразу — с той самой заминкой, которая говорит о дисциплине, а не о страхе. Магия в пальцах погасла. Двадцать пар глаз по-прежнему смотрели на неё, но теперь в них было не ожидание боя, а ожидание объяснения.

— Выйдите, — сказала она. Голос прозвучал ровно, без нажима. — Все. Закройте за собой коридор. Никого не впускать. Никого не выпускать. Если кто-то подойдёт — скажите, что королева занята. Если кто-то спросит, что произошло, — скажите, что древо примеряет новую форму. Это правда.

Пауза. Старший из стражи — эльф с сединой в волосах, которую не скрывала даже эльфийская молодость, — перевёл взгляд с неё на аэльдари. Один раз. Всего один. Потом кивнул и первым шагнул назад. Остальные последовали за ним, тихо, слаженно, как вода уходит из отлива. Через несколько секунд коридор опустел. Только лёгкий запах озона и древесной смолы остался в воздухе — след от собранной, но не выпущенной магии.

Исерия повернулась к аэльдари. Теперь они стояли лицом к лицу, и между ними не было ничего — ни парапета, ни стражи, ни свидетелей.

— Ты сделал то, что должен был, — повторила она его слова. Без насмешки. Без злости. Просто повторяя, как повторяют фразу на незнакомом языке, чтобы понять её смысл. — Ты разбудил то, что спало десять тысяч лет. Ты сделал это в моём лесу, на моём древе, не спросив меня. И теперь говоришь, что это не важно.

Она сделала шаг вперёд. Не угрожающе — просто сокращая дистанцию до того предела, за которым разговор перестаёт быть разговором и становится чем-то другим.

— Я отпустила стражу. Не потому, что поверила тебе. Не потому, что испугалась. А потому, что хочу услышать ответ без двадцати свидетелей. Она посмотрела ему в глаза. Прямо. Долго. — Ты сказал: «перейдём к более важным вопросам». Хорошо. Я слушаю. Но сначала ответь на один. Не как королева — как та, кто только что узнала, что её дом стоит на костях твоих мертвецов.

Пауза. Где-то в глубине леса древо всё ещё дрожало — едва заметно, как дрожит земля перед землетрясением.

— Что ты разбудил? И почему оно слушается тебя, а не меня?

— Не слушается, глупая ты мон'кей, — покачал я головой. — Это не то, что тебе нужно понимать. И не то, что ты понять сможешь. Потому это совершенно не важно для тебя.

Что? Уже утро чтоль?

Великосветская ледь

Я не совсем про это... Я скорее про атмосферу, про увлечённость познанием магии, корня всего сущего и вот это вот всё. И сверху обязательно приправлено интригами магических семейств, которые конечно же сотрудничают, объединяются и все вместе, дружно создают сложный сгущённый ритуал ради чистой магической науки, а классе не для того чтобы сожрать друг дружку...

Ищете что-то типа КоноСубы?

Блин... Наверное, я единственный стоял на раздаче, но у меня уже год как комп сломан...

Приятного аппетита!

И не надо. Серьёзно. 

Оно тебя сожрёт

Там, в ответе, гиперссылка.

Ну, оно, всё-таки, проще, чем Насуверс...

И я, честно говоря, не видел в интернете актуальную хронологию просмотра «Гатарей»

Вообще, если так подумать, лучше скачайте посмотрите «Кизумоногатари» по ссылке. Хотя бы поймёте, нравится вам сама концепция или нет.

Или скачайте с РуРанобе «ОреГаИру». Это тоже замечательная история, но она гораздо "проще", поэтому поддаётся нормальной локализации, и команда РуРы проделала отличную работу по переводу.

Умножайте на десять!

Я сначала об этом даже не задумывался, а потом мне попался перевод аниме от Евафана. Там, где под одной фразой персонажа мелким текстом три строки пояснений, а иногда лаконичное (см. приложение) А "приложение" — текстовый файл, где по полстраницы разъяснения одной-единственной фразы. Именно тогда я понял, насколько глубока кроличья нора текста Нисио Иссина. Я буквально год погружался в «Гатари», тратя вечера после работы и выходные целиком, и до сих пор не знаю про «Гатари» всего.

 Знаю только то, что знаю

Я не видел хорошего и качественного перевода «Гатарей» на русский. Тут уже другая проблема: Нисио Иссин, буквально, мастер японской словесности. Даже сам его псевдоним NisiOisiN — это палиндром. Эта концепция зеркальности пронизывает весь текст. Персонажи часто говорят одно, а подразумевают прямо противоположное, диалоги строятся на отрицаниях и отражениях мыслей собеседника. Текст буквально перегружен палиндромами, перевертышами и симметричными конструкциями, которые в японском языке легко создаются за счет особенностей слоговой азбуки, но практически непереводимы на русский без потери формы. Текст Нисио Исина — это сплошной постмодернистский коллаж. Он пародирует и цитирует классические японские произведения (например, «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон или «Гэндзи-моногатари»), западную литературу, другие аниме, мангу (в частности, JoJo's Bizarre Adventure) и даже рекламные слоганы. Многие из этих отсылок требуют от читателя глубокого знания японского культурного кода. Японский язык богат на омофоны (слова, которые звучат одинаково, но пишутся разными иероглифами и имеют разный смысл). Нисио Исин строит на этом целые диалоги. Например, само слово «бакэмоно» (化物) означает «оборотень» или «монстр», но первый иероглиф «баку» (化) также означает «меняться», «превращаться». Таким образом, «Бакемоногатари» переводится и как «История оборотней» и как «История монстров» и как «История (моих)  изменений» и как «История (индивидуальных) изменений», и каждый перевод названия отлично отражает суть книг. Эта двойственность смыслов, заложенная в названии, при прямом переводе на русский неизбежно теряется, так как в русском языке нет слова, которое одновременно означало бы и чудовище, и процесс трансформации. И это буквально есть везде в тексте. Даже само оформление  текста сложный. Японская письменность смешивает три системы: иероглифы (кандзи) для смысловых основ, и две слоговые азбуки (хирагана и катакана) для грамматики и иностранных слов. Нисио Исин использует это для визуального и ритмического выделения текста. Персонажи могут говорить высокопарным, почти средневековым языком (с обилием кандзи), а в следующей фразе использовать сленг, написанный катаканой. Кроме того, автор намеренно нарушает правила пунктуации, создавая длинные, задыхающиеся предложения без точек, которые имитируют паническую или спутанную речь. Переводчику приходится выбирать: либо сохранить этот рваный ритм, сделав текст на русском нечитаемым, либо адаптировать его, потеряв авторский стиль.

На первой картинке Хината что ли?

Нет-нет. Это ранобэ. У каждого, при этом, есть качественная аниме-адаптация. 

Адаптацию «Гатарей» лично я считаю вообще лучшей аниме-серией в истории анимации, как по части режиссуры, так и по части самой анимации или игры сейю. «Кизумоногатари» вообще совершила прорыв в области задников и в области плавности анимации. 

У «ОреГаИру», в свою очередь, есть невероятно качественный русский перевод от «РуРанобе», который по качеству текста лучше 80% всего «Автор.Тудея»

Отлично! С него и начнём!

Скажу честно, я не помню, почему, ради какой истории я на вас подписался. Посоветуйте, с чего начать вас перечитывать?

А у вас есть разрешение городской администрации на массовые собрания?

Штош, буду ждать

Ну, то есть, не Мэй, но вы поняли.

О, Райден Мэй!

Я забайтился на Райден Мэй. А это не Райден Мэй.

Грустно.

Да я и сам не знаю. Оно просто как-то произошло и всё. Ничего такого травмирующего не случилось, просто я в один момент писал, а потом перестало получаться

Ну потому что я активно писал раньше. А потом что-то случилось, и я теперь уже не могу сесть и написать нормальное что-нибудь. Только короткие наброски в пару абзацев, а потом всё.

Жиза

У меня они, безусловно, были. Но я их не видел так, как автор поста. Недостаточный у меня писательский скилл был.

ЧОППУ НИНАДА НАДЫБАТЬ

ЧОППУ НАДА САМАМУ НАЛУТАТЬ

Вы знаете правила.

Я гордо заявляю: за моими темпами угнаться крайне сложно! Я пишу ровно по 0 глав в год!

Чуть-чуть? 

Просто назовите мне номера

По сиськам!

Которую из них?

Бездушная.