Матвей Аникитич постоял немного у двери, посмотрел, но ни на полшага не приблизился, будто сын был чумным, заразным. Да и сын ли он ему после всего? Предатель, как ни крути, с какой стороны иль с какого угла не взгляни. Даже не жалко было Исакову Николая — худой, с запавшими глазами, одет, словно последний бродяга, тот был ему теперь как отрезанный ломоть.