андрей самаров

Мне кажется, здесь важно разделить две разные вещи: смертную казнь как меру наказания и публичную трансляцию смертной казни.

Можно поддерживать смертную казнь за особо тяжкие преступления и при этом считать прямой эфир исполнения приговора совершенно иной моральной и общественной проблемой.

Пока государство исполняет приговор без публики, это акт правосудия. Но как только появляется массовый зритель, камера и заранее объявленная трансляция, казнь приобретает дополнительную функцию — становится публичным сообщением и одновременно зрелищем.

И здесь я согласен с главным опасением автора поста: государство может контролировать саму процедуру, но не может контролировать дальнейшую интерпретацию увиденного. Особенно когда речь идёт о человеке, совершившем преступление по идеологическим мотивам.

Для одних он останется убийцей. Для других его смерть может быть превращена в образ мученика. Появятся нарезки, цитаты, монтаж, ложные последние слова, пропагандистские интерпретации. И тогда то, что задумывалось как демонстрация силы государства, может дать радикальным группам готовый символ.

Но я бы не стал утверждать, что публичные казни обязательно приведут к росту тяжких преступлений. Это скорее риск, чем доказанная закономерность. Для некоторых людей, стремящихся к славе любой ценой, публичность действительно способна стать не устрашением, а дополнительной мотивацией.

Поэтому главный вопрос для меня звучит немного иначе: если человек осуждён, вина доказана и государство решило привести смертный приговор в исполнение — зачем обществу обязательно видеть момент его смерти?

Если цель — наказание, камера не нужна.

Если камера нужна, значит появляется ещё какая-то цель.

И вот именно эта цель, на мой взгляд, заслуживает гораздо более серьёзного обсуждения, чем сам вопрос о том, заслуживает ли Хасан смерти.

Именно о тараканах 

Вот именно в этом и проблема с выражением «победить эго».

Если есть тот, кто победил, то кто это? И не станет ли эта победа просто ещё одним поводом сказать себе: «ну вот, я-то смог»?

Так что с маркером, думаю, ничего не выйдет. Линию между «я» и «эго» провести сложно, если вообще возможно.

Мне скорее интересен другой момент: когда человек начинает цепляться за образ самого себя. Неважно, за какой — успешного, скромного, независимого, ни во что не верящего.

В этом смысле ваша цитата очень к месту. 

Да, тут я, похоже, слишком широко использовал слово «эго». Точнее речь о гордости, тщеславии и образе себя. Но сама ловушка остаётся: даже отказ от всего этого легко превращается в новый повод собой гордиться.

Мне кажется, тут всё упирается в то, что именно мы называем эго.

Если эго — это вообще всё наше «я», тогда да, отказаться от него невозможно. И сразу возникает тот же вопрос: а кто тогда отказывается?

Но я бы всё же не смешивал эго с голодом, сном или инстинктом самосохранения. Это базовые вещи. Для меня эго начинается скорее там, где к ним добавляется история про самого себя: кто я, чего стою, что обо мне думают, чем я лучше или хуже других.

И с отказом от желаний, думаю, тоже не всё так буквально. Можно ведь хотеть есть и при этом не строить из еды часть своей личности.

Поэтому я бы, наверное, вообще убрал слово «отказаться». Не избавиться от эго, а хотя бы замечать, когда оно начинает незаметно подменять собой всё остальное.

я то же рад., что не один в этом мире и что есть с кем обсудить!

вот здесь и начинается самое интересное. 

Что вообще надо считать нормой, а что грехом? Кто провел эту границу и почему 

мы приняли её как нечто само собой разумеющееся?

Если поступок никому не вредит, делает ли это его допустимым? 

 А если вредит только мне — это уже порок или мой выбор? 

И наоборот: если общество считает что-то правильным, становится ли оно от этого действительно правильным?

Чем глубже смотришь на веще, тем меньше становится ответов. 

Возможно, мораль — это не готовый свод истин, а постоянно пересматриваемый договор между человеком, обществом и последствиями его поступков.  И тогда главный вопрос уже не «добро это или зло?», а «почему я считаю это добром или злом — и чьи правила сейчас говорят во мне?»

как то так !

Мы слишком поспешно называем демонами всё, что не укладывается в удобную мораль.

Гордыня, похоть, алчность — возможно, это не чудовища, а силы. Опасными они становятся не потому, что существуют, а потому, что человек либо становится их рабом, либо из страха пытается задушить их в себе.

Слабый хочет быть «хорошим», потому что боится собственной тьмы. Сильный сначала признаёт её своей.

И, возможно, главный обман заключается в другом: мы привыкли считать разум хозяином, а желания — пленниками. Но разум нередко приходит уже после выбора и лишь придумывает достойное объяснение тому, чего мы давно захотели.

Поэтому вопрос не в том, как навсегда запереть своих демонов.

Вопрос в том, кто держит ключ.

Это только предположение! 

Павел здесь скорее всего  несколько целей сразу: показать силу государства, подчеркнуть жёсткость к терроризму и получить сильный общественный и политический эффект.  

Но главный вопрос для меня остаётся прежним: зачем нужен именно прямой эфир? Сам факт казни уже выполняет функцию наказания и устрашения. Значит, публичная трансляция нужна ради какого-то отдельного эффекта (политическая мобилизация, демонстрация власти, создание исторического образа или что-то ещё). Вот его как раз и интересно понять. 

Большое спасибо. Особенно ценно, что текст оказался созвучен не только личному восприятию, но и вашему академическому осмыслению этой темы. Для меня «Система» как раз интересна там, где привычные представления о свободе, выборе и собственных желаниях начинают давать трещину.
Буду рад, если по мере развития истории у нас ещё появятся поводы для разговора. Спасибо за внимание к книге, лайк и библиотеку.

Спасибо за развёрнутый комментарий. Мне особенно близка мысль о том, что человеческий импульс не обязательно подавлять — достаточно предложить ему удобную форму реализации.

Я бы только не называл идею человека как хозяина своей судьбы ложью. Скорее, это сильный идеал, который переоценивает нашу способность понимать происхождение собственных желаний.

Самое интересное начинается в точке, где естественное желание получает внешнюю форму: признание превращается в лайки, близость — в интерфейс, успех — в набор признаков.

И тогда возникает главный вопрос: в какой момент инструмент удовлетворения желания начинает формировать само желание?

Спасибо. После такого комментария вопрос становится только интереснее.

Наверно за тем чтобы понять когда оно начинает принимать за тебя решение. 

Согласен, умение задать себе правильный вопрос здесь, пожалуй, важнее готового ответа.

Но мне кажется, дело не только в пороках. Иногда нас ведут вполне достойные желания — признание, безопасность, успех, желание быть полезным. И, возможно, именно их труднее всего подвергнуть сомнению.

Потому что гордыню ещё можно распознать. А вот убеждение, что ты просто «поступаешь правильно», — уже гораздо сложнее.