Анна Атталь-Бушуева

Я никогда не говорил, что грустить - это значит жить за спиной у кого-то. Может такого, что за его тенью никогда нельзя будет спрятаться, но тебе при этом будет всегда казаться, что ты прячешься за этим нечто. Как будто бы это трансцендентное облако, летящее не прямо на тебя, а около. По небу, где его невозможно достать голыми руками. Там на небе достать это облако не сможет ни один живущий из нас и конечно и я сам - небезызвестный Райли. Такой чудак из города Инсбрук, где нельзя просто так проехаться на велосипеде. Нужно при этом встретиться с двумя, тремя полицейскими, а потом уже, полностью изодранный судьбой - доехать до дома.

Я сидел и с меня спускался пот, тоннами своей рутинной забавы, от которой я просто был сам не в себе. Такой вольготный и тяжёлый паренёк, над которым постоянно кто-то издевается и не думает принять нормальное лицо. Чтобы потом просто поговорить со мной и сделать минутку, другую, личный сюжет, за которым мы могли бы просто дружить. Ведь дружба для меня была настолько опасна, что могла вот-вот выйти из под контроля. Не из-за того, что мне всего семнадцать лет, совсем нет. И не из-за того, что я живу в городе Мюнхен, по которому могут свозить огромное количество смерти и гнилья прямо тебе на голову. А потом говорить, что ты здесь хозяин судьбы и не будешь никогда потерян в гражданском одиночестве.

Я не был никогда агрессивно тщеславным, даже, когда мой внутренний слон так и норовил на кого-то большого упасть. И в это самое мгновение весь мир замирал вокруг, чтобы дать мне немного тишины и покоя. А всё потому, что я простой парень Оуэн и мне всего сорок два года. Впереди меня лишь только грязь человеческого взросления и ещё какая-то ерунда, внутри которой нельзя быть абсолютно глупым, но можно только говорить постоянно, что ты не веришь внутри самому себе. А потом быстро оправдываться и снова врать всем вокруг. Диктуя там свои правила чести только особенным людям, которым и так хочется дать шанс на свою личную свободу.

Я не был никогда маленьким мальчиком или таким занудой, от которого можно получить звёздный удар прямо в голову. Но мои родители говорили мне, что у меня очень огромное воображение и к нему нужно постоянно привыкать. Точнее - приспосабливаться, чтобы не быть изгоем в моих глазах, а потом не мучить себя там разными диалогами о душе и о воле судьбы. В ней я никогда не хотел быть писателем, ведь это не очень интересная профессия. Она также сопряжена с большим риском быть просто не понятым и не принятым обществом.

Мне было одинаково всё равно: думать или не думать, что Трюд сделает прямо сейчас, но не найдёт на это собственного ответа в будущем. Как мне будет всё равно следить ли мне за своим мужем или прикидываться нищенкой, чтобы меня любили ещё больше. Ведь в Копенгагене можно было позволить себе делать такое - просто любоваться местными закатами и если нельзя - управлять собственной Вселенной, не выходя из своего дома.

На моей постели сидело странное сплетение. Оно отражало точки невыразимой жалости и занимало всю мою непокорную совесть, чтобы спросить: «Чего я хочу на самом деле от жизни?». В такой обстановке я провёл бессчётные часы своего детства, и сам того не подозревая усилил свою болезнь, что прикасается и гладит меня прямо под моей задницей.

На неверном случае, когда не можешь говорить, а только молчишь может показаться, что всё вокруг чёрно-белое. Словно бы это нечто прячет за тобой сердобольную трещину из ужаса и мнётся, плотно подползая на коленях, обласканных до невероятной сложности души. Я, как Мэттью был женат четыре раза и все мои попытки урезонить дам заканчивались скандалами, а потом они будто сожалели о случившемся и ставили мне новую капельницу из боли.

Я рос в такой семье, что сразу хочется признаться самому себе, что внутри такого богатства и разнообразия - есть местечко и для боли. Но боялся я больше всего сам себя. Своих ощущений быть Кэмероном, влиять на своих друзей и смотреть, как они вырастут такими же красивыми и добрыми, как в сказке. В ней я хотел очутиться постоянно, но не думал, что мне будет также холодно и тихо, умнея - вести себя сообразным образом с мечтателем внутри коробки счастья.

Когда ты держишь символ смерти в руке, то всё остальное отбрасывается и катится наружу, чтобы потом приоткрыть тебе другую завесу тайны. На ту, на которую ты ещё недавно смотрел бы и думал, что хуже уже никогда там не будет, а стало намного порочнее и тяжелее - предугадывать следующий шаг врага из твоего же скоротечного сознания в жизни.

Это история о двух космонавтах, которые хотели раскрыть тайну Вселенной, но в этом желании сама тайна раскрыла их злополучный замысел. Когда события в жизни происходят словно в космосе, а ты не знаешь, как в это поверить и что будет следующим шагом тайны, в которой нет никого.

Это история о человеке, который хотел иметь своё поле возможностей, но запутался в личных предрассудках и замер в ожидании чуда. А после этого ощутил на себе дикую космическую грязь, которую ему придётся объяснять себе всю оставшуюся жизнь.

Это рассказ о полицейском, который бросил вызов этой жизни и ищет себе пристанище наедине со своими мыслями. В то время, когда его жизнь меняется непредсказуемым образом, постоянно оставляя вслед за ним след человеческого отчаяния.

Это история о школьнике, которому очень хотелось разгадать тайну жизни. А сам он был незаурядного ума и тайна его жизни не разгадана до сих пор, только сам он подбирает внутри другие фантазии, чтобы ожить.

Эта история о питерце, который проходит свою трудную школу жизни и всё же остаётся верен самому себе. Играя внутри, как спокойный мир играет его же интересами в жизни, а потом познаёт всю эту сущность ужаса.

Это рассказ о жизни человека, который хотел узнать насколько он дорог себе и окружающим. В попытках постоянно удивлять себя и других людей, но жизнь оказалась для него тяжелее чем он представлял в реальности.

Откуда взялся целью твой умилительный тон думать о завтра плохое, ты его видел этически и уложил в ряд произведения воли планет?

Вышел на яйце своей одинокой важности и молчишь, как будто замираешь в разыскиваемом бытие одолжения юмора..

Когда неразделённая вопросом смерть видна, её торчит рука в том месте, где, увы, ты сам оставил путь к соизволению быть общей нормой внутри величины людей..

Вставил в стенной шкаф пейзаж живого чучела мечты и стал прикрывать его крайнее время, для которого хочешь жить..

Верить ли или подождать, что одно чувство заменит многое в твоих глазах и скажет мне в ответ?

Скажи своему мнению, как долго шагающему в маске клоуну, что он медлителен и страшен на рамке этого парадокса жизни..

Инерциальный путь души затронул часть твоей системы мира и она стала удовлетворять определённых людей, как знающее качество физической лжи в темноте времени..

Зачем ты спросил эту мутную тень, о том чего делать нельзя, а сам расторопно выходишь за дверь и ищешь пути бытия?

Небывалый день на страхе обещает жить тебе, тень его печали не откроет форму света, то что видимое солнце открывает нужным..

Не взывая к полноценной роли в квартире, где живёт твоё эго - дым внутри ограждения пользы ума соприкасался с расчётом о высшем..

Когда не в бытовых снах ты возносил иллюзии вперёд, то их же идеал сходил на демонстрации умом за обществом внутри..

На этом дне из городской черты ты встал на неестественной природе позы и снова осуждаешь личность под мечтой..

Косность звона в привилегии души - не твоя надежда быть счастливым, и пройдя весь свет культуры отложить суровые мечты..

Когда солнце отражает свой зенит, оно становится бледным пережитком фатума всеядной плоти современной тоски..

Постоянный спрос на жадность как вторую жизнь, трепеща всё ищет смысл души в посторонней философии над прелюдией конечного права..