Анна Иделевич

В перерезе вен веревки

нет преследований, мести,

в этих залах нет возмездий,

лишь в гонении любви мотивировке ты кидаешься на шею мне, ведь ты репрессий зверь.

Многие думают, что прибегут как раз в то время,

когда лапку больную забинтуют поутру,

сломанную; сплюснувший клюв,

ты выворачиваешь меня по-другому, крылья не подрезаешь,

они все растут и растут, я бегу, бегу, беспокоюсь и пою.

Полакомиться не приближаясь...

Когда померкнут тени чуть во мне колеблясь,

когда ты взвесишь темноту, но ты ведь взвесишь?

Меня макнешь в овраг лучами солнце свеся,

я умираю по тебе.

...потороплю журавлика оригами,

складывание древнего искусства, что циклональный фронт воздушной массы раздавит,

циркуляция атмосферы ладонью проведет по животу, погладит,

долго, долго дуя в ухо с присвистом глухие звуки

о том, что ароматы причиняют головокружение и пышный бюст

возвышается над лифчиком, а под резинкой трусиков купюры преломленные с хрустом.

А замерзшие жилы прошлого шепчут:

«Еще, еще, еще...»

Раскачиваются качели в зимнем пустыре как петля времени,

оленя никто не просил возвращаться, он сам вернулся

и смотрит на меня: «так вот кто вернулся раньше меня».

Шагните, шагните движимые воздухом долины,

нарядный навес льда на балдахине.

Она нападает на него.

Стон ускользает от нее.

Это похоже на геморроидальное кровотечение.

Бутылек духов «Анаис», ничего хорошего,

старинный запах,

но если вам нравится двусмысленная эротика, возможно этот пассаж для вас.

Не с тобой, и никогда не вместе

сумасшествия предместье.

Ход сознания несуществен,

а созвездий ход нечестен.

Мир велик и, вроде, многоместен,

вот аврора над собором.

Мне за сорок, я в учебном классе,

мир помешан и конечно

я сдаюсь твоей любви без спора

очень скоро, очень скоро.

А в голодании тканей, каждой жилки твоего тела,

что так легко поддается холоду, усталости,

беспамятное «я»

и вялости полярности ума,

сформулируется первоначальная идея универсальности

Пепельно-серый диспансер наблюдает, слова

давят на жалость, прописана жизнь, и ты без ума

от меня, неизлечимый, не исцеляет кайма

солнца в дымке, и ты лежишь плашмя,

пускаешь в небо колечко дыма,

алле к сердцу притулилось и еще налегло,

буйволов белых пасло...

Те просачиваются

по всему Бангкоку со скоростью высокомеханизированной

телефонной службы,

и хуже того,

что ужасно утомляет,

они верят в то, что автомобиль едет от гудка,

они ездят по двум дорогам на односторонней улице –

на их вождение влияют приливы…

Дул ветер с песком

и осколки начали появляться –

он разбил зеркало на тысячу кусков, испугался.

Глядя в них, мы выходим из безвестности.

В этом лечении это капли мази.

Еще говорят,

что первый луч солнца

с вершины самого высокого фрагмента

принесет силу, так говорят.

Твой кролик рассказывает тебе сказки, лисенок.

Прости, сегодня с румынским акцентом,

но это самый искристый и чистый

на столе из линейных клеенок.

Полюби пейзаж книжкой в природы биомассе.

Полюби фильм,

полюби и капли.

...на моих внутренних лепестках, пропитанных беспомощным нектаром и вашими выделениями,

а также определенными мыслями, грустью и гложущими сомнениями...

...широкая перемычка с двумя крючками – пот выступил на магнате,

телесного цвета бюстгальтер под черным боди,

неподвижная почти, золотой завиток за ухом

и копна волос, переброшенная через плечо.

В бокале что-то светлое как мармелад в листопаде

всегда от всего кружащегося, увядающего, замирающего.

Вместо чуни отвечающих за эластичность разогретых связок...

В еще неясном паралелльном взрослом мире...

...как миллиарды деревьев опустошенные

улетевшими птицами,

обмелевшими реками,

потускневшими звездами.

Узор никем не понятый.

Следующее утро она провела с рукой

обмотанной влажной повязкой,

но болело уже не так сильно.

Нетипичная девушка из сказки.

Наводнение, наводнение, а мы видим дно.
А потом мы всплываем на света и бликов окно.


Эротика.

Такая история моя.
Камня на камне не останется от камней,
а наша любовь останется жить
вопреки мнению скептиков, иди ко мне.

И болтовня несмолкаемая пока мы с тобой сшибаемся друг с другом без подушки ласкает тебе ушки.

Малахитовые крошки водорослей
тянут антенны к передачам того журналиста –
запомните, он в тишине молится, а камерой
развенчивает заговоры, гнусь, и прочее, что не дает Богу уснуть,
но мифы он щадит и ценность, здесь чуть-чуть подробность,
я глотаю возмутительный мрак твоего средневековья,
а ты неумолимым критиком трешь мне лопасть,
и воздух новолуний оставляет свой след на мокром песке.

Стая сардин уплывает в туман, а в воде
белокурее бестий заоконных,
от которых зубы трясутся, снежинок бездельных,
появляется отражение твое утопленное,
оно же скатерть самобранка,
и твоя любимая иностранка.

Москиты ревут как львы глубокой ночью в лесах,
а над водой тихо, здесь не слишком много леса,
и я не понимаю толком, но чувствую, что местность чудесная.

Любимая песня начинается с моления.
У тебя дома на полу мой рюкзак
наполненный белыми розами,
девичьими прокладками,
просто ватой, тем, что давно никто не носит.

Мышка в вафельном стаканчике. Это о белой любви.

Уже прошло суток десять,
июньский месяц
так жарок, резок.
Я от тебя отступаю, чтоб ближе быть
и ближе скучаю.
Дожди поют с перепоя,
но знают им не скрыться от зноя.

На моих ресницах зеленая тушь как у русалки,
на тебе фасон жакета Нептуна,
снимешь в морской раздевалке,
в театралке.
Ты пойдешь со мной?
Когда?
Едва сойдет снег,..

У голубой лисицы год как болит лапа.
У голубой лисицы год как жизнь ее идет набок.
Ее рыжина разбивается в капли там, где голубая низина
разливается в серо-бурой массе,
как око озеру повержена,
одуванчиковому лужку и воспоминаниям о лете.
И она не знает как его во тьме найти.

Варенуха «всего доброго» сказал, искренне удивляясь.
Степана Лиходеева нету дома, и он не вернется, за городом катаясь.
«Всеобязательно передам», стучит трубка, бледнея от злобы.
Но, а у нас с тобой бедственная связь и настоящие ума трущобы.
Ты встречаешь меня небритый и заветренный, поверию сопротивляясь.

По озеру пройтись
как по марсианской пустыне,
бессмертные шедевры замерзшей зелени полыни
и дыни льющих мед далеких старых звезд,
мы на коньках, а может в говнодавах на широкой, тягостной резине...

Стихотворения о море и рыбаках) О любви к небу и том, как оно может любить нас.