Беспяткин

Так или иначе мне было сказано:
— Сдохни тут, ублюдок!
После чего я был сброшен на насыпь за тот самый гнилой покосившийся забор. Как правило, там-то люди и помирают в зимние времена. А потом их находят в твёрдом состоянии с безумными глазами.

Да тут у мосточка самая бесовщина и подмёрзшие лужи. Могли бы хоть гирлянды повесить и песка посыпать. И ещё противно что снега почти нет. Так позёмка жидкая струится по рельсам трамвайным и деревья словно мертвецы из-за чёрного забора машут голыми ветвями…

И она, очень медленно моргнув, расправила руки-крылья. Я смотрел, как она режет блик луны и, фантастично изгибаясь, взмывает вверх. Она летит туда, где есть белая бесконечность и чёрная радость. Это её мир, но я там чужой. И даже ненужный. Это мир всепоглощающей крови и холодных зеркал. А ведь всё было так просто и даже…

Бл@дки. Да, это называется бл@дки. Это то, чем гордится моя страна со времён запуска первого спутника. Мы ходим по родной земле, родному городу, посёлку или селу как пилигримы, как волхвы, иль там как миссионеры. Ходим в половой думе и мятой одежде.

Чтобы показать нашему костлявому гостю гниющую страну, мы включили телевизор. Но Алёша только восторгался «голубым огоньком» и стилистом Зверевым. Мы не смогли убедить его, что эта губастая женщина мужик. В конце концов, мы сами стали сомневаться. Полуголые певички и политый маслом Басков прикололи скелета ещё больше.
— Это же разврат, — веселился он.
— Не, это не разврат — это норма. Ты разврата не знаешь, – убеждал его Толик.
— Бэ…Дэ…Сэ…Ммэ… – только и сказал Игорёк и отключился.
Проститутки сидели на тахте и, видимо, думали, что у нас в наличии какой-то необычный китайский робот.

А я всегда говорил, что деньги – это страшное оружие капитала. Вот выбейте из-под ног общего рынка этот самый е@учий эквивалент и увидите, как люди станут улыбаться задаром, исчезнут войны и пидорасы. Но мне не верят.

Где-то в начале я говорил про монументальность и назидание. Так вот, я увидел это. Я увидел то, что простой обыватель назовет артефактом, иль как там его, забыл (голова, знаете ли).

А дальше произошло вот что. У патрульных милиционеров тогда ещё были свистки, как и у ГАИшников. И это свист был беспощаден. Его уважали простолюдины и вздрагивали криминальные авторитеты. Ну, может не совсем они вздрагивали или там уважали, но всё же оглядывались.

В мире вообще творилось мрачное беспределье. Злые люди охуели до такой степени, что придумали капитализм. А это, я вам скажу, похлеще «спайсов» будет. Никаких тебе равенств и братств, только бабло и товар. И всю эту хуйню можно менять туда и обратно. Пока меняешь — наваришь маржу, скопишь капиталец, обернёшь его в кругу своих же граждан и ещё богаче станешь. Тут уж никакие рыцарские ордена и дворянские титулы не помогут.

Вы знаете, что такое городки? Вы, сидящие там с кофе у компьютеров, знаете, что это такое? А те, которые бизнес-коучи с микрофонами и проекторами-лазерами, вы играли в городки? Да ни х@я подобного! Всякие там дротики и бадминтоны, рулетки и «шутеры» от первого лица, фитнесы и караоке, пикапы и биржевая возня — это игры для успешных неудачников.
Люди, понимающие смысл жизни, играют в городки. Вот потому и мало таких людей — они основа семенного фонда человечества. Но я опять отвлёкся.

Я молчал. Я растворился во тьме белёсым туманом, в попытке быть невидимым. Но студсовет знал, всегда знал, что если меня в подвале нет, то Земля не имеет вообще никакой формы. А мы знаем из глобуса, что она шар.

— Зря ты так, Беспяткин. Вот вы сейчас как Адам и Ева в пустом мире мчитесь, незнамо куда, а Сатана уже вам яблоко приготовил. Но я его обману. Нате-ка возьмите эти две груши и делить вам нечего будет. Возьмите, Марина, ну же, — протянул нам бывший артист, а ныне мессия, две груши — твердые как скрижали.

Вот если отправился какой гражданин по светлой дорожке в сырую землю, так и уравнялось в мире нечто материальное и духовное. Все мы тут на весах, словно гуси, лежим, а супротив торгаши гирьки перебирают. Насколько ты, к примеру, весомей, чем Бродский какой, иль Черчилль? Кто природе более полезен, и кого она примет с радостью, а кого — с омерзением? Вот о чём думал я, пока не присел на скамейку, синим цветом выкрашенную, в окружении венков от родных и близких.

Я увидел его сразу, издали и волнуясь осмотрел со всех сторон. Он был чист и не обоссан. Пружины не провалились, боковины не ослабли. Ни тебе рванья, ни подранных котами подлокотников. И складывалось это чудо без скрипов и заеданий. Ну как вы думаете, можно ли пройти мимо и не остановиться? Нет конечно же!

И тогда я сделал то, что делает настоящий мужчина перед лицом неминуемой опасности, сопряжённой с инвалидностью. Вот именно, я сиганул через чей-то забор с колючей проволокой. Порвал штаны, но был спасён от пи@дюлей и унижения. Правда, подумал я об этом раньше, чем угодил ногами во что-то мягкое и волосатое.

А утренняя, весенняя капель только начинала свою счастливую песню. И подумалось мне, что всё, что мы делаем, к чему стремимся там или соответствуем, всё это ради этой песни. Песни, с которой переворачивается новая страница жизни, где мы заново строим воздушные замки и льём чугун в формовочные машины. Вернее, лили.

Только вот на пути моём встал вдруг человек в одеждах белых и пальцем грозил.
— Не ходи никуда, глупый алкаш, вернись в свою пустую квартиру и сдохни там перед телевизором, как народ твой делает, — вещал он мне, сквозь спутанные волосы.

Пушкин – символ, а мы к символам трепетно относились. И ещё к блядкам. К ним мы, пожалуй, относились ещё более трепетней, чем монголы к шкурам КРС, или будущий президент к римскому праву. А всё потому, что делать больше было нечего.

Вот в моей стране этого нет, а в странах частного капитала есть. Надо придумать такой вот луч специального назначения и выжигать в иных мозгах тлетворные мысли, которые не ведут к полётам в космос.

Вскоре пришли два гармониста и вечеринка стала креативной. «Развернись душа! Эх, бля! Ну-ка, девки, посторонись!», — летело оттуда, из мира вне ларька и самогонного аппарата.

Гигантские кошки и собаки нюхали нас сверху, прикидывая каллорийную ценность. Но страшней всего были грачи. У этих сволочей не было ничего святого и если бы не наша ловкость и сила духа, то я даже не знаю, что было бы с нами.

Три серые тени, громадные как гориллы, поднимались нам навстречу, нюхая воздух словно крысы. Это и были большие, уродливые крысы с острыми зубами и жёсткой, колючей шерстью. Толстые хвосты волочились вслед за ними, как пожарные гидранты. Это был страх. Страх похороненного заживо. Ночное наваждение в тёмном углу неизвестности.

Матч начался как вероломное нападение фашистской Германии. То есть, внезапно. Мы носились по пустырю, как по полям европейских арен ФИФА. Распасовка, сольные проходы по центру и вдоль компрессорной трубы, силовая борьба в небе и в пыли. Удары головой и печенью. Прострелы с флангов и из-за ворот. Все эти атрибуты профессионального футбола дополнялись матом и неприличными жестами.
Это был матч людей, не обремененных годовым контрактом и проблемами трансфера. Это был принципиальный бой за обладание. Чёрт, а за обладание чего или кого был этот бой? Этот вопрос не имел ответа. Он был открыт миру и понятен без смысла.

К Новому году байка для смелых духом и желудком... :)

А на противоположном берегу канала я вдруг увидел невысокого человека в цилиндре и с бакенбардами. Вы не поверите, но я был на сто процентов уверен, что это Александр Сергеевич. Он махал мне руками подавая какие-то тревожные знаки. То скрещивал он руки над головой, то указывал валить отсюда, пока не поздно. Поэт даже цилиндр уронил в воду от усердия.

Нет, мы не вспоминали прошлое, не грезили будущим, не терзали настоящее. Мы просто пили друг из друга, как я пил тогда в пионерской комнате портвейн, что-то очень вкусное и похожее на жизнь после жизни.

И затем из темноты на мёртвый свет луны выскочил мой милый домашний питомец и в несколько прыжков коварно оказался за спиной стража. Далее он молниеносно вскочил тому на загривок и эпичным кошачьим приёмом всадил свои острые когти в зелёные радиоактивные зенки моего врага. В стороны брызнули светящиеся фосфором струи, словно дешёвый фейерверк

Только я сидел на песке глядя на горизонт, за которым медленно шевелилось утреннее солнышко, выпуская первые лучи в прохладную атмосферу. Бледный месяц спешил убраться от этих лучей, а я шатаясь подошёл к реке и умыл лицо живой водой. Ух и холодна же она была, вода эта бр-р-р...

Меня рвало неистово и больно. Давление в черепной коробке достигло максимума. Я был обречён. Я знал это. Мне бы только не хотелось, чтобы моё тело нашли здесь в лёхином сортире.
Впрочем, это всего лишь образ, отражение. Как в метро. Образы стираются и уходят. Иногда вместе с нами.