Евангелие от братков. О романе А. Белоусова "Плерома"
Живя, Будь мертв, Будь абсолютно мертв — И делай все, что хочешь, Все будет хорошо.
Бунан Дзэндзи
Архитектура хаоса и бандитский дзэн.
С первых же страниц романа Белоусов недвусмысленно бросает вызов современному читателю. Весьма лукаво обозначая жанр своего произведения как "эзотерический боевик или мистический триллер", автор на деле предлагает нам нечто куда более тяжеловесное, многослойное и по-хорошему парадоксальное. Взяв за основу внешнюю, коммерчески привлекательную форму массовой литературы — с её непременными криминальными разборками, кровопролитием и поисками пропавшего чемоданчика с неизвестным содержимым, — Белоусов умудряется наполнить этот сугубо криминальный каркас глубочайшим метафизическим содержанием.
Первое, что бросается читателю в глаза, — это изощрённая структурная игра. Разбитый на отдельные, именуемые "Сизигиями" главы текст подаётся в подчеркнуто нелинейном, хаотичном порядке, швыряя читателя от третьего эпизода к восьмому, от второго к шестому. Сознательная деконструкция фабулы — не просто дань постмодернистской моде, не блёклая калька с тарантиновского "Криминального чтива" (отсылок к коему в романе предостаточно), а хитрый авторский приём, превращающий процесс пассивного чтения в "литературный квест". Чтобы сложить картину воедино, осмыслить интригу и причинно-следственные связи, читателю приходится изрядно потрудиться, мысленно восстанавливая хронологию событий.
В центре повествования находится весьма любопытный дуэт: Даос (Сергей Липутин) и Плотник (Юрий Шилов). По своей социальной функции они — обычные "братки" на службе у влиятельного бизнесмена Гынды, который, как и водится в суровых реалиях девяностых, жаждет власти и метит в кресло глаховского мэра. Однако назвать Шилова и Липутина заурядными "малиновыми пиджаками" не получается — слишком уж глубокие и естественные получились у Белоусова персонажи. Этакие "лишние люди" уходящей эпохи, заблудившиеся в поисках Абсолюта интеллектуалы, то и дело перескакивающие с критики кантовских антиномий и иллюзорности материального мира на бытовые житейские темы.
Именно этот контраст между жестокой и зловонной действительностью (затопленные нечистотами подвалы, больничные коридоры и наркоманские притоны) и высотой духовных запросов героев создаёт мощнейшее смысловое напряжение. Герои романа, по сути, выступают квинтэссенцией экзистенциального тупика своего времени. Анализируя их поведение, нельзя не заметить тщательно выписанную психологическую прорисовку механизма рационализации зла.
Даос, увлекающийся восточным мистицизмом и идеями интегральной йоги, использует эзотерическую доктрину как удобный щит, позволяющий ему дистанцироваться от совершаемых им чудовищных и аморальных поступков. Однако акты беспринципного насилия парадоксальным образом органично встраиваются в его личную, искажённую систему ценностей, где человеческая жизнь объявляется всего лишь иллюзией, а смерть — естественным переходом энергии.
Плотник же является его полным антиподом: нервный, сомневающийся, подверженный эмоциональным срывам, он воплощает в себе трагедию мыслящего человека, сломленного абсурдной эпохой. Их бесконечные метафизические споры на фоне криминальных разборок, изматывающих поисков таинственной «Плеромы» и жутких галлюцинаторных видений в мёртвых индустриальных зонах превращают роман в жёсткую, бескомпромиссную притчу о тщетности попыток найти божественный свет, оставаясь по колено в грязи. Этот глубоко трагичный пафос, искусно скрытый за циничными диалогами и сценами физического насилия, возводит произведение на принципиально иной уровень осмысления человеческой деградации.
Метафизика бумажного лабиринта.
Нельзя не отметить и блестящую сатиру на литературно-социальный истеблишмент эпохи становления "дикого капитализма". Линия непризнанного писателя Алексея Николаевича Барского (который, кстати, ещё заглянет к нам в гости со страниц "Киберсанта") полна тонкого, язвительного комизма. Барский (или же сам Белоусов в его лице) рассуждает о векторах развития постмодернизма, о многослойности своих текстов, контрастируя с циничной коммерцией и криминалом, творящимися вокруг. Всё это — великолепный срез той эпохи. "Плерома" — не просто отдельная книга, это литературная "точка сборки" масштабного проекта "Омикроника", части которого предстают в виде глоссария-комментариев в конце книги.
Автор выстраивает сложную литературную матрёшку: вымышленные писатели и реальные факты перемешаны с фейковыми источниками, создавая единое мифологическое пространство. Попытка наладить диалог с читателем через псевдодокументалистику — ход рискованный, но в духе лучших традиций "Хазарского словаря" Павича.
Данный мифологический конструкт не мог бы состояться без детального исследования автором критических, пограничных состояний человеческого рассудка. Белоусов с хирургической отстранённостью препарирует сам феномен химической зависимости, сознательно выводя его далеко за пределы сугубо медицинской или социальной проблематики. Приём наркотических алкалоидов возводится оступившимися героями в ранг некоего сакрального ритуала, призванного разрушить физические оковы материального мира и дать прямой, неопосредованный доступ к трансцендентным истинам. Однако авторский «трансреализм» безжалостно развенчивает этот губительный миф.
Роман с пугающей, почти натуралистичной достоверностью демонстрирует, как мнимое духовное «озарение» неизбежно оборачивается жесточайшим физиологическим крахом. Изматывающие ломки, бредовые блуждания по пустынному невидимому Городу, встречи с пугающими фантомами и гротескные деформации восприятия — всё это описывается с леденящей кровь скрупулёзностью.
Зависимость героев транслируется как высшая метафора их абсолютной несвободы. Они искренне верят, что, вгоняя иглу в вену, они открывают дверь в Плерому, но в действительности они лишь глубже погружаются во внутренний ад, замыкая круг своей экзистенциальной пустоты. Эта деструктивная алхимия сознания, где поиски Абсолюта неизменно приводят к телесному разрушению, заставляет читателя содрогнуться от осознания той чёрной пропасти, в которую персонажи добровольно низвергают собственные души.
Философский камень на шее сюжета.
Не обошлось, однако, и без ложки дёгтя, если и не испортившей целую бочку литературного, метафизического мёда, то как минимум оставившей неприятную горечь на кончике языка. Местами автор слишком часто увлекается прямолинейным философствованием в ущерб психологической достоверности. Периодически персонажи перестают быть живыми обитателями социального дна (или мест к нему приближённых) и превращаются в картонные рупоры, транслирующие взгляды самого автора.
Идеально гладкая, академическая речь героев, прерываемая редкими матерными вставками "для колорита", лишает диалоги витальности и в результате швы, которыми сшиты эзотерический трактат и бандитский боевик, расходятся с неприятным треском. Этот приём радикально меняет изначальную оптику восприятия. Иллюзорным и относительным становится не только жестокий, галлюцинаторный мир главных героев, но и сама книга. Белоусов намеренно перегружает финал многостраничным справочным аппаратом, обнуляя криминальную интригу и заставляя читателя усомниться в объективности всего прочитанного ранее.
Подобная деконструкция формы — это своего рода экзистенциальная кнопка «Ctrl+Alt+Delete» (не случайно вынесенная в заглавие одной из глав), полностью перезагружающая привычные шаблоны мышления. Роман из бандитского боевика трансформируется в глобальную метафору духовного поиска.
Тем не менее, погружение читателя в эту энциклопедическую пучину ощущается как резкий, болезненный удар по литературным тормозам повествования. Завороженный стремительным ритмом криминальных интриг, ночных рейдов по больницам и сюрреалистических погонь по лесам, читатель внезапно оказывается погребён под монолитными пластами сухой академической теории.
Изобилующие в финале выдержки из медицинских пособий, развёрнутые трактовки гностицизма, обширные цитаты из Данте Алигьери и детальный разбор концепций реинкарнации и кармы выступают тем самым неподъемным философским камнем, который неумолимо тянет динамику на дно. Возникает парадоксальная ситуация: автор, словно усомнившись в самостоятельной проницательности своей аудитории, решает лично препарировать и разжевать все заложенные в текст сложные аллегории. В результате изящная литературная игра серьёзно рискует обернуться утомительной дидактикой, где живое, дышащее произведение искусственно превращается в тяжеловесный трактат, способный отпугнуть массового читателя.
Между Уроборосом и Омикроном.
Именно в конце книги, в комментариях-приложениях, кроется концептуальная развязка всего грандиозного замысла. Если на страницах «Киберсанта» мы видели изнанку информационной эпохи, то в «Плероме» кристаллизуется сама суть авторской философии. «Омикрон» же, написанный небезызвестным героем-творцом Александром Тагесом, становится тем самым недостающим ключом, который окончательно замыкает этот литературный Уроборос на самом себе, заставляя разрозненную мозаику засиять новыми, парадоксальными смыслами. Вместо ожидаемых сюжетных ответов читатель сталкивается с беспрецедентным разрушением «четвёртой стены». В этот момент происходит полное обнуление первичной эстетики. Этот новаторский ход лишает реальность романа самодостаточности, побуждая читателя усомниться в природе всякой объективности и освободиться от навязанных шаблонов восприятия.
Принцип Уробороса здесь воплощён с пугающей, почти математической и геометрической точностью. Белоусов не просто оставляет финал открытым; он заставляет его неумолимо перетекать обратно в начало, нивелируя устоявшиеся понятия времени и пространства внутри самой романной структуры.
Читатель, постепенно осознающий, что «Плерома» есть лишь краеугольный камень гигантского, многоступенчатого свода всего творческого проекта «Омикроники», начинает совершенно иначе воспринимать каждую брошенную вскользь реплику героев. Даже кажущиеся незначительными рассуждения о природе демиурга, о спящем внутри горы перводвигателе или попытках классифицировать антиномии обретают непререкаемый, по-настоящему пророческий вес.
Сама иллюзорность происходящего, этот радикальный философский солипсизм, при котором реальность послушно и мгновенно реагирует на состояния изменённого сознания действующих лиц, возводится автором в абсолют. Концовка не даёт ответов на вопросы о пропавших задвижках или украденных деньгах, потому что в парадигме заявленной Вечности эти криминальные сиюминутные детали лишены малейшего значения. Истинным финалом становится гностический катарсис, очищение через радикальное сомнение, когда читатель понимает, что единственный реальный выход из описываемого экзистенциального Лабиринта — это способность взглянуть на него со стороны, поднявшись над заложенными самим автором правилами игры.
Эпитафия потерянному поколению
Однако, подводя итог, следует признать: "Плерома" — явление в нашей литературе неординарное. Белоусову удалось создать зрелый, полифоничный, пусть и несколько перегруженный теорией текст. Он безжалостно препарирует дух девяностых годов, показывая поколение, которое, барахтаясь в крови, цинизме и наркотическом дурмане, всё равно упорно поднимает глаза к небу, тоскуя по вечности и смыслу. Эта отчаянная, почти обречённая нота и делает "Плерому" произведением, мимо которого вдумчивому читателю проходить не стоит.
По своей сути это не банальное чтиво для расслабленного вечернего отдыха. Это суровый, невероятно колючий и бескомпромиссный литературный памятник тем, кто оказался безнадёжно зажат в безвоздушном пространстве между крушением старых социалистических идеалов и беспощадным рождением нового капиталистического культа потребления и насилия. Несмотря на все свои стилистические шероховатости, спорные перегибы в диалогах и избыточные структурные перегрузы в комментариях, многогранный роман Белоусова требует к себе глубокого, осмысленного уважения со стороны вдумчивой аудитории. Он упрямо бросает вызов, тревожит, раздражает и заставляет мыслить, раз за разом наглядно доказывая читателю, что настоящая, подлинно философская литература часто рождается именно там, где автор не боится вплотную заглядывать в самые тёмные, зияющие бездны человеческого духа.
Написал комментарий к гостевой книге пользователя Анатолий Белоусов
Евангелие от братков. О романе А. Белоусова "Плерома"
Архитектура хаоса и бандитский дзэн.
С первых же страниц романа Белоусов недвусмысленно бросает вызов современному читателю. Весьма лукаво обозначая жанр своего произведения как "эзотерический боевик или мистический триллер", автор на деле предлагает нам нечто куда более тяжеловесное, многослойное и по-хорошему парадоксальное. Взяв за основу внешнюю, коммерчески привлекательную форму массовой литературы — с её непременными криминальными разборками, кровопролитием и поисками пропавшего чемоданчика с неизвестным содержимым, — Белоусов умудряется наполнить этот сугубо криминальный каркас глубочайшим метафизическим содержанием.
Первое, что бросается читателю в глаза, — это изощрённая структурная игра. Разбитый на отдельные, именуемые "Сизигиями" главы текст подаётся в подчеркнуто нелинейном, хаотичном порядке, швыряя читателя от третьего эпизода к восьмому, от второго к шестому. Сознательная деконструкция фабулы — не просто дань постмодернистской моде, не блёклая калька с тарантиновского "Криминального чтива" (отсылок к коему в романе предостаточно), а хитрый авторский приём, превращающий процесс пассивного чтения в "литературный квест". Чтобы сложить картину воедино, осмыслить интригу и причинно-следственные связи, читателю приходится изрядно потрудиться, мысленно восстанавливая хронологию событий.
В центре повествования находится весьма любопытный дуэт: Даос (Сергей Липутин) и Плотник (Юрий Шилов). По своей социальной функции они — обычные "братки" на службе у влиятельного бизнесмена Гынды, который, как и водится в суровых реалиях девяностых, жаждет власти и метит в кресло глаховского мэра. Однако назвать Шилова и Липутина заурядными "малиновыми пиджаками" не получается — слишком уж глубокие и естественные получились у Белоусова персонажи. Этакие "лишние люди" уходящей эпохи, заблудившиеся в поисках Абсолюта интеллектуалы, то и дело перескакивающие с критики кантовских антиномий и иллюзорности материального мира на бытовые житейские темы.
Именно этот контраст между жестокой и зловонной действительностью (затопленные нечистотами подвалы, больничные коридоры и наркоманские притоны) и высотой духовных запросов героев создаёт мощнейшее смысловое напряжение. Герои романа, по сути, выступают квинтэссенцией экзистенциального тупика своего времени. Анализируя их поведение, нельзя не заметить тщательно выписанную психологическую прорисовку механизма рационализации зла.
Даос, увлекающийся восточным мистицизмом и идеями интегральной йоги, использует эзотерическую доктрину как удобный щит, позволяющий ему дистанцироваться от совершаемых им чудовищных и аморальных поступков. Однако акты беспринципного насилия парадоксальным образом органично встраиваются в его личную, искажённую систему ценностей, где человеческая жизнь объявляется всего лишь иллюзией, а смерть — естественным переходом энергии.
Плотник же является его полным антиподом: нервный, сомневающийся, подверженный эмоциональным срывам, он воплощает в себе трагедию мыслящего человека, сломленного абсурдной эпохой. Их бесконечные метафизические споры на фоне криминальных разборок, изматывающих поисков таинственной «Плеромы» и жутких галлюцинаторных видений в мёртвых индустриальных зонах превращают роман в жёсткую, бескомпромиссную притчу о тщетности попыток найти божественный свет, оставаясь по колено в грязи. Этот глубоко трагичный пафос, искусно скрытый за циничными диалогами и сценами физического насилия, возводит произведение на принципиально иной уровень осмысления человеческой деградации.
Метафизика бумажного лабиринта.
Нельзя не отметить и блестящую сатиру на литературно-социальный истеблишмент эпохи становления "дикого капитализма". Линия непризнанного писателя Алексея Николаевича Барского (который, кстати, ещё заглянет к нам в гости со страниц "Киберсанта") полна тонкого, язвительного комизма. Барский (или же сам Белоусов в его лице) рассуждает о векторах развития постмодернизма, о многослойности своих текстов, контрастируя с циничной коммерцией и криминалом, творящимися вокруг. Всё это — великолепный срез той эпохи. "Плерома" — не просто отдельная книга, это литературная "точка сборки" масштабного проекта "Омикроника", части которого предстают в виде глоссария-комментариев в конце книги.
Автор выстраивает сложную литературную матрёшку: вымышленные писатели и реальные факты перемешаны с фейковыми источниками, создавая единое мифологическое пространство. Попытка наладить диалог с читателем через псевдодокументалистику — ход рискованный, но в духе лучших традиций "Хазарского словаря" Павича.
Данный мифологический конструкт не мог бы состояться без детального исследования автором критических, пограничных состояний человеческого рассудка. Белоусов с хирургической отстранённостью препарирует сам феномен химической зависимости, сознательно выводя его далеко за пределы сугубо медицинской или социальной проблематики. Приём наркотических алкалоидов возводится оступившимися героями в ранг некоего сакрального ритуала, призванного разрушить физические оковы материального мира и дать прямой, неопосредованный доступ к трансцендентным истинам. Однако авторский «трансреализм» безжалостно развенчивает этот губительный миф.
Роман с пугающей, почти натуралистичной достоверностью демонстрирует, как мнимое духовное «озарение» неизбежно оборачивается жесточайшим физиологическим крахом. Изматывающие ломки, бредовые блуждания по пустынному невидимому Городу, встречи с пугающими фантомами и гротескные деформации восприятия — всё это описывается с леденящей кровь скрупулёзностью.
Зависимость героев транслируется как высшая метафора их абсолютной несвободы. Они искренне верят, что, вгоняя иглу в вену, они открывают дверь в Плерому, но в действительности они лишь глубже погружаются во внутренний ад, замыкая круг своей экзистенциальной пустоты. Эта деструктивная алхимия сознания, где поиски Абсолюта неизменно приводят к телесному разрушению, заставляет читателя содрогнуться от осознания той чёрной пропасти, в которую персонажи добровольно низвергают собственные души.
Философский камень на шее сюжета.
Не обошлось, однако, и без ложки дёгтя, если и не испортившей целую бочку литературного, метафизического мёда, то как минимум оставившей неприятную горечь на кончике языка. Местами автор слишком часто увлекается прямолинейным философствованием в ущерб психологической достоверности. Периодически персонажи перестают быть живыми обитателями социального дна (или мест к нему приближённых) и превращаются в картонные рупоры, транслирующие взгляды самого автора.
Идеально гладкая, академическая речь героев, прерываемая редкими матерными вставками "для колорита", лишает диалоги витальности и в результате швы, которыми сшиты эзотерический трактат и бандитский боевик, расходятся с неприятным треском. Этот приём радикально меняет изначальную оптику восприятия. Иллюзорным и относительным становится не только жестокий, галлюцинаторный мир главных героев, но и сама книга. Белоусов намеренно перегружает финал многостраничным справочным аппаратом, обнуляя криминальную интригу и заставляя читателя усомниться в объективности всего прочитанного ранее.
Подобная деконструкция формы — это своего рода экзистенциальная кнопка «Ctrl+Alt+Delete» (не случайно вынесенная в заглавие одной из глав), полностью перезагружающая привычные шаблоны мышления. Роман из бандитского боевика трансформируется в глобальную метафору духовного поиска.
Тем не менее, погружение читателя в эту энциклопедическую пучину ощущается как резкий, болезненный удар по литературным тормозам повествования. Завороженный стремительным ритмом криминальных интриг, ночных рейдов по больницам и сюрреалистических погонь по лесам, читатель внезапно оказывается погребён под монолитными пластами сухой академической теории.
Изобилующие в финале выдержки из медицинских пособий, развёрнутые трактовки гностицизма, обширные цитаты из Данте Алигьери и детальный разбор концепций реинкарнации и кармы выступают тем самым неподъемным философским камнем, который неумолимо тянет динамику на дно. Возникает парадоксальная ситуация: автор, словно усомнившись в самостоятельной проницательности своей аудитории, решает лично препарировать и разжевать все заложенные в текст сложные аллегории. В результате изящная литературная игра серьёзно рискует обернуться утомительной дидактикой, где живое, дышащее произведение искусственно превращается в тяжеловесный трактат, способный отпугнуть массового читателя.
Между Уроборосом и Омикроном.
Именно в конце книги, в комментариях-приложениях, кроется концептуальная развязка всего грандиозного замысла. Если на страницах «Киберсанта» мы видели изнанку информационной эпохи, то в «Плероме» кристаллизуется сама суть авторской философии. «Омикрон» же, написанный небезызвестным героем-творцом Александром Тагесом, становится тем самым недостающим ключом, который окончательно замыкает этот литературный Уроборос на самом себе, заставляя разрозненную мозаику засиять новыми, парадоксальными смыслами. Вместо ожидаемых сюжетных ответов читатель сталкивается с беспрецедентным разрушением «четвёртой стены». В этот момент происходит полное обнуление первичной эстетики. Этот новаторский ход лишает реальность романа самодостаточности, побуждая читателя усомниться в природе всякой объективности и освободиться от навязанных шаблонов восприятия.
Принцип Уробороса здесь воплощён с пугающей, почти математической и геометрической точностью. Белоусов не просто оставляет финал открытым; он заставляет его неумолимо перетекать обратно в начало, нивелируя устоявшиеся понятия времени и пространства внутри самой романной структуры.
Читатель, постепенно осознающий, что «Плерома» есть лишь краеугольный камень гигантского, многоступенчатого свода всего творческого проекта «Омикроники», начинает совершенно иначе воспринимать каждую брошенную вскользь реплику героев. Даже кажущиеся незначительными рассуждения о природе демиурга, о спящем внутри горы перводвигателе или попытках классифицировать антиномии обретают непререкаемый, по-настоящему пророческий вес.
Сама иллюзорность происходящего, этот радикальный философский солипсизм, при котором реальность послушно и мгновенно реагирует на состояния изменённого сознания действующих лиц, возводится автором в абсолют. Концовка не даёт ответов на вопросы о пропавших задвижках или украденных деньгах, потому что в парадигме заявленной Вечности эти криминальные сиюминутные детали лишены малейшего значения. Истинным финалом становится гностический катарсис, очищение через радикальное сомнение, когда читатель понимает, что единственный реальный выход из описываемого экзистенциального Лабиринта — это способность взглянуть на него со стороны, поднявшись над заложенными самим автором правилами игры.
Эпитафия потерянному поколению
Однако, подводя итог, следует признать: "Плерома" — явление в нашей литературе неординарное. Белоусову удалось создать зрелый, полифоничный, пусть и несколько перегруженный теорией текст. Он безжалостно препарирует дух девяностых годов, показывая поколение, которое, барахтаясь в крови, цинизме и наркотическом дурмане, всё равно упорно поднимает глаза к небу, тоскуя по вечности и смыслу. Эта отчаянная, почти обречённая нота и делает "Плерому" произведением, мимо которого вдумчивому читателю проходить не стоит.
По своей сути это не банальное чтиво для расслабленного вечернего отдыха. Это суровый, невероятно колючий и бескомпромиссный литературный памятник тем, кто оказался безнадёжно зажат в безвоздушном пространстве между крушением старых социалистических идеалов и беспощадным рождением нового капиталистического культа потребления и насилия. Несмотря на все свои стилистические шероховатости, спорные перегибы в диалогах и избыточные структурные перегрузы в комментариях, многогранный роман Белоусова требует к себе глубокого, осмысленного уважения со стороны вдумчивой аудитории. Он упрямо бросает вызов, тревожит, раздражает и заставляет мыслить, раз за разом наглядно доказывая читателю, что настоящая, подлинно философская литература часто рождается именно там, где автор не боится вплотную заглядывать в самые тёмные, зияющие бездны человеческого духа.