Гарлик

В тот год река снова ушла. Весной она ещё текла под самым холмом, а к жатве отползла на восток, на полдня пути, и оставила после себя старое русло: широкую ложбину, выстланную растрескавшимся илом, по которой теперь бродили козы. Здесь к такому привыкли. Реки в этих краях не держались берегов, как не держится слова человек, перебравший браги. Они разливались, куда вздумается, бросали одни поля и заливали другие, так что межи каждую весну приходилось прокладывать заново, а споры о них разбирать до самой осени.

Поля стояли убранные. Рисовые чеки ещё не просохли и блестели между земляными валиками, будто кто-то расставил по равнине плоские миски с водой. Дальше тянулись сжатое просо и стерня джугары, снопы которой, связанные по десять, стояли шалашиками. На бахчах лежали последние дыни, слишком поздние, чтобы их стоило везти на торг, а хлопчатник у края поля раскрыл коробочки и белел, словно его припорошило.

На отмель нового берега были вытащены суда: тростниковые лодки, связанные пучками и просмолённые, тяжёлые долблёнки и плоты на надутых козьих шкурах. Шкуры уже начинали опадать на солнце, и стрежники ходили между ними, проверяя завязки. Под навесом из циновок, поставленным у самой воды, паломники складывали дары: мешки с зерном, запечатанные глиной кувшины, свёртки крашеной ткани, связки сушёной рыбы, корзины, накрытые листьями. Сложив, уходили, не оглядываясь. Сторожа никто не оставил.

Стрежники, люди быстрой воды, в обычный день раздели бы такой навес до последней циновки, а может, и самих паломников заодно, если бы те показались им достаточно богатыми и недостаточно зубастыми. Об этом знали все, и сами стрежники не делали из этого тайны. Но в священные дни они не брали чужого, и дело было не в страхе, а в чём-то таком, что объяснять никому не требовалось. В эти дни они перевозили паломников даром и провожали их до селения, как провожают гостей.

Старый жрец, который вёл паломников от самого верховья, развязал поясной мешочек и протянул старшему из стрежников горсть фиников, тёмных и липких.

— За труды, — сказал он.

Предложил он это так, как предлагают, заранее зная ответ. Стрежник, широкий, с выжженной солнцем бородой и шрамом через всю переносицу, отвёл его руку ладонью.

— Не сегодня, отче.

— Река была неспокойна.

— Река всегда неспокойна. — Стрежник усмехнулся. — Через десять дней приходи с финиками. Тогда возьмём. И финики возьмём, и мешочек.

Его люди засмеялись, засмеялся и жрец. Финики вернулись в мешочек, и все вместе, паломники и стрежники, двинулись по тропе вверх, к селению на холме.

Шли медленно, потому что многие из паломников хромали. Путь был долгим, и дорога каждого отметила по-своему. У худого мужчины в выгоревшем халате кожа на шее и плечах стала сухой и бурой, как пашня в засуху, и при каждом шаге с неё сыпалась мелкая пыль. Мужчина то и дело стряхивал её рукой, не замечая, что делает это. У женщины, что несла на спине спящего ребёнка, из-под платка выбивались не только волосы, но и тонкие зелёные побеги с парой листьев на каждом; один побег она сорвала на ходу и сунула в рот, разжевала и сплюнула. У рослого пастуха надо лбом торчали два рога, короткие, загнутые назад, ещё покрытые бархатистой кожей. Пастух шёл впереди всех, громко рассказывал, что на летнем выгоне пил молоко вместо воды целый месяц, потому что воды не было, а молока было хоть залейся, и вот, пожалуйста. Слушатели кивали: что тут скажешь, сам виноват. Сам пастух, кажется, рогами даже гордился.

Стрежники, люди здешние, были почти чисты. У одного разве что пальцы срослись перепонками до второго сустава, но кто из речных людей этим удивится.

Селение стояло на вершине холма кольцом. Дома, сложенные из сырцового кирпича и обмазанные глиной с соломой, примыкали друг к другу стена к стене, так что снаружи кольцо казалось одной сплошной круглой стеной без окон, с единственным проходом, завешенным циновкой. Над плоскими крышами торчали жерди для сушки, на них висели гроздья перца и связки лука.

Внутри открывалась площадь. Между дверями домов, прямо в стенах, стояли идолы: вылепленные из той же глины, но раскрашенные и украшенные бусами из речных раковин, с голубыми глазами из полированного камня. Они смотрели в середину круга, и всякий, кто стоял на площади, стоял у них на виду. У ног идолов лежали свежие приношения: лепёшки, горсти риса, пучки цветов, чаша с водой, которую меняли каждый час.

Площадь была заставлена низкими столами и скамьями, а где столов не хватило, прямо на земле расстелили циновки. На шестах вдоль стен висели янтарные светильники: с утра их выставили на солнце, и к вечеру они начинали светиться медовым светом, пока ещё бледным, едва заметным в косых лучах заката. Хозяйки разносили лепёшки, плоские и пресные, рис с изюмом и морковью, кислое молоко в глиняных мисках, дыни, разрезанные на длинные ломти, сушёный урюк и орехи. Пахло пылью, молоком, сладкой дынной мякотью.

Паломников здесь было уже много. Одни пришли утром, другие накануне, а кое-кто застрял на несколько дней в ожидании, пока спадёт вода на переправах. Люди сидели вперемешку, местные и пришлые, и разговаривали все разом. Одни спрашивали, почём в верховьях соль и правда ли, что там за кражу козы теперь отрезают не ухо, а палец. Другие рассказывали, что у восточных соседей сменился старший бог в пантеоне и теперь весь круг поклонения перестроили, а старый храм стоит пустой и в нём живут совы. Кто-то клялся, что видел на западе реку, текущую в гору. Ему не верили, но слушали. Женщины сравнивали узоры вышивки на рукавах, мужчины приценивались к ножам из рыбьей кости, которые какой-то паломник привёз на обмен, дети, местные и пришлые, носились между столами в одной стае.

Если присмотреться, становилось заметно, что те, кто пришёл из ближних мест, почти чисты, разве что кожа у кого шелушится корой на локтях. У тех, кто шёл дольше, чем полмесяца, порча была уже видна сразу: чешуя на руках, шерсть на запястьях, глаза, ставшие слишком круглыми и жёлтыми. А чем дальше лежала земля, откуда пришёл человек, тем меньше в нём оставалось от человека.

Среди всех выделялись те, что сидели у восточной стены, под идолом с рыбьим хвостом. Их было десятка два, и пришли они не одни мужчины, как обычно ходят издалека, а целыми семьями, с жёнами, стариками и детьми. Звериного в них было больше, чем в ком-либо на площади. У одного мужчины уши поднимались над головой острыми мохнатыми клиньями, у другого руки до локтей покрывала короткая серая шерсть, а пальцы заканчивались тёмными когтями, которыми он ловко раздирал лепёшку. У девочки лет шести зрачки были вытянутыми, как у кошки, и в сумерках глаза её отсвечивали зелёным. Старуха рядом с ней сидела неподвижно, сгорбившись, и её спина под накидкой бугрилась так, словно там было больше костей, чем полагается.

Местные поглядывали на них с любопытством, но без опаски, и подносили им еду так же, как всем: в священные дни гостей не делят. Сами пришлые держались тихо и вежливо, благодарили каждого, кто ставил перед ними миску, и детей одёргивали, если те начинали слишком громко рычать в игре.

Вела их жрица. Она сидела среди них, не во главе, а сбоку, будто одна из многих. На ней не было ни единого следа порчи: ни коры, ни чешуи, ни шерсти, ни побегов. Кожа чистая и ровная, цвета светлой глины, руки тонкие, с длинными пальцами. Волосы, тяжёлые и тёмные, были заплетены в косы и уложены вокруг головы, и в них поблёскивали янтарные бусины. Она была красива той красотой, при виде которой люди сначала замолкают, а потом начинают говорить чуть громче обычного, чтобы скрыть, что замолкали. Даже здесь, в толпе, где было на что посмотреть, взгляды раз за разом возвращались к ней. Сама она этого словно не замечала.

Когда последние из поднявшихся от реки вошли на площадь, навстречу им вышел староста, сухой, сутулый человек с белой бородой, опиравшийся на посох из корня тамариска. Он поклонился старому жрецу, и тот поклонился в ответ, ниже, как подобает гостю.

— Мир твоему дому, — сказал жрец. — Нас тридцать два, и с нами речные люди. Нам бы где-то переночевать. Мы заплатим, чем богаты.

Староста посмотрел на него с укоризной, как смотрят на ребёнка, сказавшего глупость при взрослых.

— Любой дом в этом круге примет вас с радостью, — ответил он. — А если все окажутся заняты, я сам лягу на площади, а свою комнату уступлю. Не обижай меня платой, отче. Не в такой день.

Жрец развёл руками, признавая поражение, и оба улыбнулись: обязательные слова были сказаны, и теперь можно было говорить по-настоящему.

Жрица поднялась со своего места и подошла к ним. Пришлые у восточной стены проводили её глазами, а девочка с кошачьими зрачками дёрнулась было следом, но старуха удержала её за рукав. Жрица поклонилась сначала старосте, потом жрецу и протянула жрецу открытую ладонь. На ладони лежала игла длиной в палец, тонкая, выточенная из цельного куска янтаря, и свет закатного солнца проходил сквозь неё насквозь, так что она словно светилась изнутри.

— Это тебе, отче, — сказала жрица. Голос у неё был низкий и спокойный.

Жрец посмотрел на иглу и покачал головой.

— Слишком дорогой дар. Я ничего не сделал, чтобы его заслужить. Оставь её себе, дочка, или отдай тому, кому она нужнее.

— Тебе она нужна, — ответила жрица и кивнула на его колено. Жрец действительно хромал на правую ногу, и сквозь прореху в штанине виднелась кожа над коленом, серая, с продольными трещинами, похожая на старую кору. — А у нас их делают много. Я хочу, чтобы люди знали, чем живёт наш край. Не только тем, что о нас рассказывают.

Жрец замялся. Тогда староста, кряхтя, наклонился и приподнял край своего халата, показывая ногу. Ступня у него была тёмной, будто он долго стоял в грязи и не отмыл её. Только это была не грязь. На подъёме, от пальцев до щиколотки, плоть превращалась в почву: рыхлую, влажную, с тонкими белыми нитями корешков. И прямо посредине тёмного пятна торчала такая же янтарная игла, воткнутая неглубоко, наполовину. Вокруг неё почва была плотной и неподвижной, а у самого края пятна, где начиналась здоровая кожа, проступала узкая полоса, розовая и свежая, как бывает на месте зажившей ссадины.

— Мне она тоже подарила, — сказал староста. — Три дня назад. Я уже думал, к весне врастать начну, а теперь, гляди, назад пошло.

Жрец долго смотрел на ногу старосты, потом на ладонь жрицы. Наконец он взял иглу двумя пальцами, осторожно, как берут птенца, и благодарно поклонился. Затем сел на ближайшую скамью, вытянул больную ногу, нащупал в одеревеневшей коже над коленом трещину поглубже и вдавил иглу в неё.

Он ничего не сказал, только выдохнул, долго, как выдыхает человек, опустивший с плеч тяжёлый мешок. Посидел немного, затем встал без посоха, без руки на чьём-то плече, прошёл несколько шагов к ближайшему идолу и обратно. Он больше не хромал.

Вокруг загомонили. Кто-то из паломников потянулся посмотреть, рогатый пастух присвистнул, стрежник со шрамом на переносице покачал головой и пробормотал что-то про колдовство, которое бывает и на добро. Жрица уже возвращалась к своим, к восточной стене, и солнце, опускаясь за крыши, в последний раз вспыхнуло в янтарных бусинах у неё в волосах. В тот же миг, словно приняв от него свет, разом загорелись все светильники на шестах вокруг площади.

---

Для тех, кто водит суда, я выбрал слово «стрежники», от «стрежня», быстрой середины реки. Оно звучит по-местному, само себе служит объяснением и намекает на лихой нрав. Если захочется другого, можно взять «бродников» (это реальное старинное слово для речной вольницы) или «плотогонов», хотя последнее проще и без разбойничьего оттенка.

Ещё одна деталь, которую я решил сам: раз огонь принадлежит храмам, в сцене нет ни очагов, ни костров, площадь освещают янтарные светильники, а еда подаётся без горячего. Подходит ли так, или в селениях всё же есть какой-то разрешённый, «храмовый» огонь для готовки?