Громыхаев Олег

Топор, просвистев в сантиметре от моего лица, вонзился в бревенчатую стену бани. Лезвие топора пошевелилось, раскачиваясь в древесине как живое и сверкнув слепящей молнией в солнечном свете, с невероятной скоростью метнулось обратно. Топор, наподобие бумеранга, влетел точно в руки бородатого крестьянина. Я же, уставился на это зрелище, пытаясь понять, что только что произошло. Нечёсаное чудище, стояло тяжело дыша, сжимал в руке свое оружие. Его глаза, горели яростью, направленной...

Баня встретила нас как дорогих гостей, даруя комфорт и уют. Я почувствовал, что напряжение уходит из мышц, а мысли становятся яснее. Девица, не теряя времени, принялась за дело. Она наполнила ведро водой и, добавив в него ароматные травы, начала готовить всё необходимое для процедуры. — Снимай одежду, — произнесла она, не оборачиваясь, и я почувствовал, как в груди заколебалось что-то неясное. Я не был готов к такому прямому приказу, но, глядя на её уверенные движения, понял, что...

На крыше кареты стоял маленький Домовой, держа в руках развевающееся знамя Империи. Он стоял с невозмутимым видом, словно древний страж, и его крошечное лицо, обычно выражавшее лишь хитрость и озорство, теперь было сосредоточенным и торжественным. Он пел. Его голос, иногда тонкий и писклявый, сейчас звучал как лирико-драматический баритон, с красивым, благородным тембром, который, казалось, проникал в самую душу. Он пел песню, полную отваги и вызова, песню, которая, казалось, была рождена...

Я, Российский Пенсионер, сошедший с ума на почве компьютерных игр и чтения романов про «попаданцев», был заключён в психиатрическую лечебницу. Желая вырваться на свободу, я чуть не устроил пожар в больнице, зажгя в своей руке фаербол для освещения, вырытого мною за долгие годы заключения подземного хода. Направление мне указала совершеннолетняя, сексапильная санитарка, приведшая меня в общественный туалет лечебного заведения. Троих гопников, в кожаных куртках, с...

На крыше кареты стоял маленький Домовой, держа в руках развевающееся знамя Империи. Он стоял с невозмутимым видом, словно древний страж, и его крошечное лицо, обычно выражавшее лишь хитрость и озорство, теперь было сосредоточенным и торжественным. Он пел. Его голос, иногда тонкий и писклявый, сейчас звучал как лирико-драматический баритон, с красивым, благородным тембром, который, казалось, проникал в самую душу. Он пел песню, полную отваги и вызова, песню, которая, казалось, была рождена...