Владислав Кудряшов

Матвей, справедливость определяется тем, на чьей стороне общественный прогресс. В данный момент — на стороне рабочего класса. Мы можем осудить Термидор, как французский, так и советский, Гитлера и Черчилля, но делать это с той точки зрения, что они были врагами рабочего класса. Освобождение и угнетение — процессы противоположные. Первый процесс ведется классами неимущими; второй — имущими. И лишь на угнетении держится любое классовое общество

Матвей, спасибо за твой развернутый ответ. Ты прав, я действительно не совсем точно понял твою позицию. Ты говоришь о морали как об ограничении, которое напоминает нам о человеческом достоинстве даже в трагических ситуациях. Это важное уточнение, и я его принимаю. Спасибо, что объяснил.

Однако, признавая это, я не вижу, как твой принцип может быть применён на практике. Если мораль — это не рецепт, а ограничение, если она не говорит, что делать, а только напоминает, что человек не должен становиться средством, то она не дает нам критерия для выбора. Она не отвечает на вопрос: когда насилие допустимо, а когда нет? Она просто говорит: «Не забывай, что это человек». Но этого недостаточно, чтобы принимать решения в истории.

Вот в чем проблема. Ты говоришь, что мораль должна сохранять способность судить историю. Но если она не дает инструмента для оценки конкретных событий, то она остаётся лишь красивым напоминанием, которое не меняет реальности. Ты говоришь, что человек не должен быть средством. Но в реальной жизни человек одновременно является и средством, и целью. Солдат на войне — средство для победы, но он остается человеком, ради которого эта победа нужна. Революционер — средство для освобождения класса, но он же и цель этого освобождения. Твой принцип не нарушается, он просто перестает быть абстрактным и становится конкретным. Вопрос не в том, "является ли человек средством", а в том, "служит ли его использование средством для освобождения человека как цели". И здесь классовый анализ дает ответ, а твой принцип — нет. И твой ответ не помогает мне ответить на вопрос, что делать, если разбойник заносит нож над ребенком.

Ты задаешь мне вопрос: «На каком основании я называю эксплуатацию несправедливой, если мораль классова?». На это я отвечу так: я называю эксплуатацию несправедливой, потому что она противоречит интересам моего класса. Я не претендую на надклассовую истину. Я говорю, что моя истина — это истина рабочего класса, который заинтересован в освобождении от эксплуатации. Это не «релятивизм», а отказ от иллюзии объективности. Я не говорю, что капиталист неправ с моральной точки зрения. Я говорю, что его мораль служит его классу, а моя — моему. И я выбираю свою.

Но твой принцип не выбирает. Он просто напоминает, что мы должны видеть в человеке человека. А когда насилие становится неизбежным (а в истории оно становится неизбежным), это напоминание превращается в пустое место. Оно не дает нам ответа.

Поэтому мой вопрос к тебе остаётся открытым. Если твой принцип не даёт критерия для выбора, то что он дает? Если он не может быть применен к реальным историческим (и не только) ситуациям, то в чём его ценность? В классовой борьбе этот принцип почти не работает.

И в этом, как мне кажется, наше главное расхождение. Ты доверяешь ограничению, я же доверяю классу. Ты боишься, что революционер забудет о человечности, но, боюсь, скорее человечность без революции останется красивым словом.

С уважением,

Владислав

>Иногда можно, нужно и полезно действовать с целью публичной порки, иногда это недопустимо. Все зависит от конкретного места, времени, соотношения сил и возможностей.

уточняю: в первую голову, зависит от того, в интересах какого класса будет происходить действие

Прежде всего, хотелось бы сказать, что автор затронул довольно интересную тему: мораль и нравственность в связке с справедливостью. Но упал там же, где и большинство философов. Не вижу смысла стесняться в ясности формулировок, поскольку любая адекватная дискуссия требует четкости как исходной позиции, так и её критики.

Мораль и справедливость у автора — категории абсолютно абстрактные, повисшие в воздухе. Он, конечно, ссылается на некоторые абстрактные примеры, но его слишком волнует принцип "святости человеческой жизни". В то время как в реальности невозможно принять морально правильное решение (как автор правильно и подметил), но вместе с тем они почему-то существуют. Берем пример: правильно ли обезглавили короля Франции во время Великой французской революции? Правильно ли расстреляли царскую семью в 1918? Правильно ли расстреляли рабочих в "Кровавое воскресенье" 1905? Общего ответа на эти вопросы нет и быть не может, поскольку зависят от конкретной позиции заявителя. 

Мораль лицемерна, поскольку в классовых обществах значит обеление и легитимацию существующего строя. Так, "не укради" соседствует с тем, что те, у кого есть, что красть, нажили свое богатство исключительно за счет воровства чужой рабочей силы. "Не убий" соседствует с государственной монополией на насилие и нескончаемыми войнами в интересах крупного капитала. Можно свыше, но нельзя ниже. По этому поводу замечательно выражался Л. Троцкий:

"Белый террор, видите ли, не нарушает своих принципов, тогда как большевики, применяя красный террор, изменяют принципу "святости человеческой жизни, который они сами провозгласили" (стр. 139).

Что означает принцип святости человеческой жизни на практике, и чем он отличается от заповеди "не убий", Каутский не поясняет. Когда разбойник заносит нож над ребенком, можно ли убить разбойника, чтобы спасти ребенка? Не будет ли этим нарушен принцип "святости человеческой жизни"? Можно ли убить разбойника, чтоб спасти себя самого? Допустимо ли восстание угнетенных рабов против своих господ? Допустимо ли купить свободу ценою смерти тюремщиков? Если человеческая жизнь вообще свята и неприкосновенна, то нужно отказаться не только от применения террора, не только от войны, но и от революции. Каутский просто не отдает себе отчета в контрреволюционном значении того "принципа", который он пытается навязать нам. В другом месте мы видим, что Каутский обвиняет нас в заключении Брест-Литовского мира. По его мнению, мы должны были продолжать войну. Но как же быть со святостью человеческой жизни? Может быть, жизнь перестает быть священной, когда речь заходит о людях, говорящих на другом языке? Или же Каутский считает, что массовые убийства, организуемые по правилам стратегии и тактики, не суть убийства? Поистине трудно выдвинуть в нашу эпоху "принцип" более лицемерный и более глупый в одно и то же время. До тех пор, пока человеческая рабочая сила, а стало быть и жизнь, является предметом купли-продажи, эксплуатации и расхищения, принцип "святости человеческой жизни" является подлейшей ложью, имеющей целью держать в узде угнетенных рабов".

"Нельзя жить в обществе и быть свободным от него" — так говорил уже Ленин, и в вопросе морали и справедливости здесь требуется четкая постановка вопроса на земле. Для рабочих справедливостью будет уничтожение самого уклада старого общества и построение нового, свободного и бесклассового. Для буржуа — статус-кво. Для мелких бизнесменов — классовое примирение, дружба и жевачка. Любые убийства, грабежи и прочего ранга преступления не существуют в вакууме. Иногда это происки деклассированных элементов, связанные исключительно с их асоциальным положением (из чего не вытекает автономность от уклада общества), иногда — прямое следствие классовой борьбы.

Автор пытается балансировать в рамках "своих свобод и чужих границ", как пелось у Летова, но любая попытка выдумать универсальный рецепт на все времена — это шарлатанство и интеллектуальная лень, поскольку ничто не стоит на месте. Обстоятельства и условия находятся в непрерывном процессе преобразования, где покой — это временное равновесие, и предлагать универсальное "главное, помните, что человек — это не средство" значит за "размышления о вообще" выдавать "размышления о сейчас". Иногда можно, нужно и полезно действовать с целью публичной порки, иногда это недопустимо. Все зависит от конкретного места, времени, соотношения сил и возможностей.

Истина одна, и она всегда конкретна. К сей крылатой фразе могу добавить лишь "и всегда партийна". То есть всегда относится к позиции того или иного класса.

у тебя очень необыкновенные стихи. в том плане,что каждая твоя строчка говорит больше,чем строчка,она словно глава из литературного произведения. чувствуется тоска и безысходность,и она пронизывает с головы да ног. публикуй дальше,мне очень нравятся твои стихотворения,рано или поздно мир их увидит!!

я не могу,конечно,оценивать это со стороны,ибо при прочтении стихов данного автора невольно втягиваешься внутрь душевных и выразительнейших строк. отдельно стоит отметить,что они являются,в сущности своей,прозой,облаченной в стихи. я не могу выразить и благодарности за строки,написанные автором,поскольку в наше измерение они не умещаются!! твори и дерзай дальше!!