Написал(-a) комментарий к произведению Рюрик. Князь из будущего
Полабский язык был очень плохо зафиксирован не знающими славянских языков дилетантами в состоянии полнейшей его деградации, буквально за момент до его смерти, у нескольких последних престарелых его носителей в паре деревень, гораздо лучше знающих немецкий язык, чем вендский (как они сами его называли). Старики эти каждый помнили по несколько сот слов, каждый в своем уникальном произношении, и общими усилиями всех собирателей остатков этого языка не удалось собрать и двух тысяч слов. Это сильно напоминает вымирание уже в первом десятилетии 21 века, прямо у нас на глазах, на Аляске двух реликтовых изолированных говоров русского языка времени Русской Америки - нинильчикского и кадьякского, вместе с смертью последних их носителей в возрасте за 90 лет. Разница в том, что говоры эти деградировали и умерли за 150 лет (и это был малый срок для того, чтобы они изменились до неузнаваемости и еще их в последний момент изучили профессиональные лингвисты), а не за 800-900, потому что их носителей никогда не было больше нескольких десятков, а носителей вендского языка было десятки тысяч. Но конец был такой же - несколько стариков, едва помнящих по несколько сот слов сильно испорченного языка, на котором последними сколько-нибудь нормально общались не они сами, а их родители и деды с бабками. Им самим для полноценного общения на языке предков не хватило бы уже их словарного запаса. Думать, что таким же было состояние языка в момент его ранней юности, каким его застали изуродованным на смертном одре - немного наивно. Германские слова наводнили язык ободритов уж точно после оккупации их страны немцами. И это был не резкий и моментальный процесс, а весьма постепенный, если они смогли в таких условиях, отнюдь не в изоляции, сохранять язык почти тысячелетие. Никакой лингвист не скажет когда исчезло в этом языке, который впервые записали за считанные годы до его смерти, слово сто, которое сохранилось у всех других славян. Исчезло ли оно оно вообще из языка вендов или только тех деревень, где жили последние носители этого языка. А может и не исчезло, а это они сами его забыли? Такой испорченный язык как полабский, даже при том, что в нем уцелели и опознаются некоторые архаизмы, без реконструкции каждого его слова до первоначального исходного состояния, нельзя автоматически использовать как образец речи предков этого же населения, живших почти на 1000 лет раньше. Редко кто из авторов отваживается вставлять в свои произведения фразы из реально существовавших древних языков. Но уж если таковые присутствуют, то должны быть насколько это возможно реалистичными. Не может древняя княжна говорить на неправильно транскрибированном полабском языке. Нужно написать текст ее слов на том языке, которым она могла владеть. И при этом окажется, что как бы странно не звучал тот древний говор, он понятен нам лучше, чем любой иностранный современный славянский язык. И он будет понятен практически так же хорошо и другим славянам. А полабский вынесет мозг всем.


Написал(-a) комментарий к произведению Рюрик. Князь из будущего
Я правильно догадался. По одной только частице ni. А реконструируемую форму этого глагола и его перевод вы смотрели? Но буквы ы в полабском не было. По крайней мере, в глагольных формах от "быть", где они ы превратили в ai - bait, а от прошлых времён всех вместе там сохранилось пара слов. Зато в старопольском и лужицких языках вся парадигма склонения глагола быть в архаичных аористе и имперфекте прекрасно сохранилась.
А, я понял какой полабский глагол вы записали как "ни-быс". Это именно предлагаемый мной *ne-běše < ne-běaše, только изуродованный до неузнаваемости, как каждое слово в полабском, ni-băš. Никакого "ы" и "с" там в помине не было. И из всех первоначальных звуков в испорченном полабском слове сохранились лишь согласные n, b, š. В этом умирающем говоре деградировали все без исключения гласные и часть согласных тоже. Звук ă в этом слове не от утраченной во всех языках связки a, а от "ятя" (ě, ѣ), который в ряде языков - особенно в польском и болгарском в некоторых позициях переходил в ä, а затем в "я". В старопольском и лужицких языках в этом слове не перешёл, а превратился в ie, в болгарском перешёл, но не во всех говорах. "Ять" в полабском превращался во что угодно. Например в слове lotu < *ободрит. läto (при польском lato/ лято) < общеслав. *lěto он превратился в o. Вот в таких случаях полабский язык помогает понять как успел измениться северный западнославянский праязык ко времени распада общеславянской общности. Полабское joz "я" вместе со старопольским jaz надежно свидетельствуют, что "я" у ободритов было *jazъ, как и в старорусском, а не какие-то jai, без понятия откуда выкопанные и зачем-то с исключительно чешским jsеm. При том что в старопольском, родном брате ободритского, был jeśm < общеслав. *jesmь /есмь, тоже как в русском языке.
Исправление на быше вместо бешэ вообще превратило фразу в бессмыслицу.
Быше, точнее - бышэ (позднеобщеславянский *byše < раннеобщеславянский *būšin) - это глагол в форме аориста (завершенного прошедшего времени) 3-го лица множественного числа. Следовательно, переводится как "они были". В данном тексте - с отрицательной частицей мы имеем перевод: "Он (Рюрик) с нами не были".
В единственном числе 3-го лица аориста "он был": *бы / *by (происходящее из более раннего *bū).
Поскольку "быше" в данном контексте ошибочно, а "с нами он не-бы" не слишком хорошо звучит, а "не-быс" - такого глагола вообще не существовало (существовали в том же аористе *bysta / быста во 2-м лице множественного числа - "вы были", и *bysta и *byste / быста и быстэ во 2 и 3 лицах двойственного числа - "вы двое были" и "они двое были"), я предлагал вариант "он не бешэ", где *běše (< позднеобщеславянский *běaše < раннеобщеславянский *bě-ja-x-) - как раз единственное число 3-го лица другого общеславянского прошедшего времени - имперфекта (вообще обычно используется для обозначения длительного или повторяющегося действия, но допустимо и в этом случае, если речь идет о долгом пути). Глагол *běaše "он был" имелся в старопольском языке века до 16-го - начала 17-го и писался как biesze, примерно тогда же в форме бѣше исчез из русского, а в полабском дожил до самого его исчезновения в 18 веке - даже в этой самой отрицательной форме ni-băš - "(он) не был".