Ты думаешь, это про смерть.
Он думает, это про жизнь.
Она думает, это про свободу.
Никто не прав.
Если быстро переключать каналы — поймёшь, что смотреть нечего. Если слегка замедлиться, итог будет тем же. Просто потратишь чуть больше времени. Не информативно. Знаю. Только зачем тратить силы на то, что даже не будет прочитано? А вот тут мне ответить нечего.
Говорят, в Приморске даже камни помнят тепло человеческих рук. Здесь рыбаки просят ветра у русалок, кузнецы куют железных кур, несущих яйца-болванки, а по утрам город будит трёхголовый Змей, окатывающий себя ледяной водой из колодца.
Никитка знает этот мир на ощупь — по запаху окалины, по мозолям на ладонях, по тяжёлому канату, впивающемуся в кожу. Он умеет ссорить волшебные катушки, чтобы те таскали груз сообща. Он знает, как вырезать по дереву так, что оно начинает дышать. Но когда его единственного близкого человека — старого кузнеца Градибора — хотят вышвырнуть из собственной кузницы, этих умений оказывается мало.
Жара и треск сверчков были нестерпимы. А меня — сдали на лето в эту глушь, за пределами унылых бетонных коробок. Добирался я туда целую вечность: поезд, автобус, пеший марш-бросок под солнцем. Место это я не любил, но ничего поделать с этим не мог. Мне оставалось только отсчитывать дни до конца ссылки. Скрашивал её один-единственный собеседник — говорящий козёл. Он подворовывал дедов табак, крутил самокрутки с видом знатока и рассказывал удивительные истории. Истории о мире чуждом, иногда уродливом, но всегда невероятно прекрасном. Что-то из этого я запомнил и попытался перенести на бумагу.
Некогда единственный колясочник, обременённый именем, взрастил дерево, отягощённое плодами — человеческими черепами. Под солнцем остатки плоти на костях оплавились, соскользнули и пали в почву. По весне они проросли сквозь снег — и были пожраны козами. От тех трапез остались лишь причудливые круговые узоры, выбитые копытами на земле. В этих узорах-кругах опьянённый дурманом пастух и прочёл все истории.