Глеб поставил «Кинофор» на табурет. Машина тихо гудела, втягивая воздух старых молитв. Старец Кирилл перебирал чётки, молчал, и молчание это было плотнее киноплёнки. Пахло воском и мокрой шерстью рясы.
— Снимаешь? — спросил старец, не открывая глаз.
— Пытаюсь поймать… свет, — выдохнул Глеб, боясь слова «благодать».
— А ты знаешь, что первые кадры Люмьеров, «Выход рабочих с фабрики», были сняты именно в том ракурсе, который позднее признали иконописным? Сама оптика, ещё не растленная, тянулась к Свету. А вы теперь ищете тьму.
Глеб вздрогнул. На плёнке проявилось то, что не видно было глазу: над плечом старца стоял огненный юноша с мечом, а в углу, скрючившись, прятался некто в кинопроекторной будке, обвешанный бобинами с отснятым человеческим стыдом.
— Вот ты и поймал, — прошептал старец. — Теперь это твой дар и твой крест. Видеть всех, кто попал в кадр. И бесов тоже.
Глеб упал на колени. Впервые за десять лет физик плакал, и капли, падая на объектив, давали эффект живой воды.
