Шёл тысяча семьсот тридцать первый век от начала. Палата не имела ни верха, ни низа, ни углов. Пространство кружилось в лихорадочном сумасшедшем вальсе, перемалывая само себя. Он лежал, вжатый в пропитавшийся холодным потом матрас, и смотрел в потолок.