Гибель Трои
Я стояла на вершине Скейских ворот и смотрела на жадное пламя, что бесновалось внизу.
Метались тени. Ночь рвали высверки мечей, жуткие крики и безответные мольбы убиваемых, торжествующий рёв победителей.
Женщины, дети, старики…
Что я наделала? Почему позволила этому случиться?
Эти люди жили, любили. Не они пришли в чужую землю с мечом в руке.
За что?
Я видела этот вопрос в глазах каждого из тех, чья жизнь обрывалась сейчас там, внизу. В том числе и рукой человека, к которому я испытывала глубокую симпатию.
У меня не было ответов для них. Я могла обманывать лишь себя. Миру пришло время меняться. Так решила не я, а те из нас, чью сторону я приняла, поддержала. Пусть всё изменится. Старые дворцы сгорят, но возникнут новые. Прежние великие царства застыли, окаменели. Нужен прилив новой крови. К чему хитроумные письменные знаки, если ими записывают только счёт горшков, назначенных в жертву Владычице Атане?
А люди… Что же, лес рубят — щепки летят. Для кого-то — время чёрной беды и смерти. Для кого-то — час великих возможностей.
— Пощадите!
— Смилуйтесь!
— Умоляю, пощадите!
Леденящие душу крики. Хохот и возбуждённый рёв, предвкушающий весёлую потеху и удовольствия. Чавканье мечей, пронзающих плоть. Треск раздираемой ткани. Звуки торопливо свершаемого насилия. Хрипы. Стоны.
Вот тому ребёнку, голову которому разбили походя, чтобы не ревел, той девушке, которую изнасиловали впятером, а потом перерезали горло — им можно объяснить, что всё это ради будущих новых прекрасных городов и справедливых законов?
Я стремилась соблюдать аристомахию. Благородная война. Герои, что чинно съезжаются на колесницах и вступают в единоборства. Их будут прославлять в песнях тысячу лет. Великая слава… Когда один на один. Или один на сто.
Это — не аристомахия. Это — война. Изобретение которой мне будут потом приписывать.
Великие цели, возможности, прекрасный новый мир на руинах старого… Я лгала самой себе. Всё куда проще. Я купила свой город, его жизнь. Микены, Пилос, Тиринф будут преданы огню и мечу следующими волнами завоевателей, что уже ведёт Отец. Мой город минует эта участь. Пусть лучше умирают те, что возносил своему богу молитвы песней, звенящими струнами лиры, чем обитатели земли совы и оливы. Только не мои жрецы. Только не моя паства.
Да, всё просто.
А ведь эти мысли, обман, ненужные никому оправдания — это яд. Их просто не могло быть совсем недавно.
Это яд. Я отравлена, возможно, необратимо.
После того Диомед размахнулся могучеголосый
Медною пикой. Ее устремила Паллада-Афина
Вот как он проник в мою суть. Вот какова цена торжества над Прекраснозадой, Троянцем и Убийцей людей. «Нисхождение» и верно — чудовищное зло, что искажает нашу неизменную от начала времён суть.
— Почему-то мне кажется, это прекрасное безумие пойдёт тебе лишь во благо, — скажет потом Психопомп.
И будет при этом чрезвычайно задумчив.
Это случится позже. А пока я стояла на Скейских воротах и безмолвно взирала на жадный огонь, что пожирал некогда великий город.
Троя пала за семнадцать дней до летнего солнцеворота.