Майкрофт Холмс, гениальный брат своего брата Шерлока
Старший брат моего друга, тяжеловесный, но удивительно подвижный умом, вошёл, как корабль океанского класса заходит в речной порт — не торопясь, но занимая всё обозримое пространство, задевая бортами стены дока; его трость — эта невозмутимость, проросшая в вековой дуб, из ствола которого соорудили лишь эту внушительную вещь — приветливо кивнула нам набалдашником в виде львиной серебряной головы, прежде чем оказаться в углу, где сушились наши с Холмсом зонты.
— Шерлок, Джон, — сказал он, не здороваясь, усевшись в массивное кресло, которое было у нас как бы по умолчанию посвящено визитам его основательного тела, — сегодня я лишён удовольствия для лишних предисловий. Париж в смятении, Марсель шепчет, Лувр хранит молчание, — что, как вы понимаете, вовсе не означает отсутствия пропажи.
— Пропажа в Лувре? — вмешался я. — Украдены картины?
— Как вы милы, доктор, — сухо усмехнулся Майкрофт. — Франция простила бы воришке ещё одну украденную Джоконду ради газетной авантюрной ажиотации, это даже развлекло бы парижскую публику, увлечённую в этот мёртвый сезон лишь романом галльского петуха с русским медведем; но она не простит утечки, способной устроить из конституции Третьей республики бильярдный стол, на котором сыграют чужими шарами.
Украдено то, что французы предпочли обозначить эвфемизмом: шкатулка Каролингов. На деле это не столько золотая безделушка времён Карла Великого, сколько вместилище бумаг, куда более современных, — но исторически опасных. Они касаются переписки лиц, имена которых, при огласке, заставили бы краснеть не только Париж.
— Лондон, Петербург, Берлин? — негромко подсказал Холмс, и взгляд братьев на секунду сцепился, как у дуэлянтов, которые в глубине души предпочли бы шахматы.
— Лондон — почти наверняка, — Майкрофт постучал костяшками пальцев по подлокотнику. — Петербург — возможно. Берлин — неизбежно…
— Мы полагаем, что шкатулку сняли с внутренней охраны люди, чья смелость питается не только золотом, но и ненавистью к упорядоченным обществам, а я говорю о треклятых анархистах; однако вывез её тот, кто предпочитает действовать один и смеяться над обществами всех типов.
— Имя, — сказал Холмс, — позвольте я произнесу его сам, чтобы сэкономить ваш воздух: Арсен Люпен?
Майкрофт слегка развёл руками — жест, в котором отразились и одобрение, и обречённая ирония. Я не удержался:
— Простите, я не знаком с этим… господином.
— Вы скоро восполните этот пробел, мой дорогой Ватсон, — сухо заметил Майкрофт. — Это человек, который сумел сделать из кражи эстетику, а из шантажа — балет. Он любит афиши, но презирает зрителя.
— Впрочем, сегодня не он главный. За кулисами — а иногда и на авансцене — упоминают другое имя, которое я произносить не люблю.
Мы с Холмсом произнесли его почти одновременно:
— Профессор Мориарти.
Комната, казалось, на секунду померкла… (Неужели этот человек жив? И неужели тень водопада Рейхенбах — лишь занавеска, а не занавес?)
— Не исключено, — продолжал Майкрофт, — что профессор, если он действительно жив, предпочёл бы наблюдать издалека; однако его сеть в движении, и Марсель — не её конец, а начало...
ЧИТАЙТЕ:
Фандорин и Холмс: Дело Люпена — Следы на воде
https://author.today/work/569383
Исторический детектив-фанфик.