Танцовщица
Сначала вошли двое музыкантов. Один принёс барабан-рик. Другой, седой длиннобородый, сморщенный, как изюм старик, сел на пол и положил на колени большой многострунный канун.
Замелькали над струнами сухие и морщинистые, но всё ещё ловкие пальцы, извлекая мелодичный звон.
Она вошла бесшумно, как тень, закутанная в дидар. Хрупкая, с кожей цвета тёмного мёда. Повела плечами, и плотная тёмная ткань распласталась на полу. Золотые браслеты не звякнули, они сейчас были скрыты намотанными на запястья алыми лентами. В мелодию кануна вплелись басовые ноты – одобрительное гудение, рождённое мужскими глотками.
Она замерла в центре мозаичного круга, опустив голову, руки скрещены на груди – статуя, ожидающая, что милостивый бог наделит её душой.
Первый удар барабана заставил вздрогнуть её плечи.
Пламя лампария затрепетало, будто от вздоха.
Второй удар поднял её голову. Из-под длинных ресниц блеснули тёмные, бездонные глаза, в которых плясали отражения языков пламени. Она не смотрела ни на кого в отдельности, её взгляд был обращён куда-то вдаль, за стены, в пустыню, к далёким звёздам.
Её танец начался медленно, словно ленивое пробуждение змеи. Плавные, гибкие движения бёдер, извивы рук, будто рисующих в воздухе невидимые символы. Пальцы, украшенные кольцами, трепетали, подобно крыльям пойманной бабочки.
Но ритм ускорялся. Барабан бил чаще, спешил за ним и звенящий перебор кануна. Её тело откликалось на каждый звук, на каждый щипок струны. Вот она закружилась, и распустила ленты, что спиралями взметнулись из её рук, как раскрывшийся в ночи дивный цветок. Босые ноги отбивали сложный ритм по холодному мрамору.
В ней не было ни капли стыда или покорности. В этом танце она была не рабыней, а самой настоящей богиней, духом пустыни, диким и прекрасным. Её волосы, чернее ночи, растрепались и тяжёлой волной хлестали по обнажённой спине, когда она запрокидывала голову.
Трибуны, вовсе не мальчишки-латиклавии, а старые служаки, привыкшие к грубой простоте походной жизни, замерли. Кубок легата так и застыл на полпути ко рту. Пожилой префект лагеря, чьё лицо было прочерчено шрамом от меча, тоже смотрел, не моргая, забыв про своё вино. Их заворожила дикая, звериная страсть прекрасного существа. В ритмичный бой барабана, переливчатую, то низкую и тревожную, то пронзительную и воздушную мелодию кануна вплетался звон браслетов на запястьях и щиколотках танцовщицы. Теперь их ничто не удерживало.
Музыка рвалась к небесам. Она стремилась отворить сокрытые чертоги богов и когда оставался лишь шаг до вершины, девушка обратилась вихрем, закружилась, разбрасывая по сторонам золотые блики. И на самом пике, с последним ударом барабана, она рухнула на колени, закинув руки высоко над головой, замерев в немой мольбе или триумфе.
Воцарилась тишина.