Олинн и Логейн

Время словно замерло, превратившись в густую, прозрачную смолу. Напряжение в морозном воздухе натянулось невидимой струной, вибрирующей сильнее, чем перед самой страшной битвой в её жизни. Сейчас, в этой призрачной тишине, Олинн еще отчетливее ощущала, как навсегда уходит в небытие её прошлое. На смену едкому дыму пожарищ, отравляющему каждое дыхание, на смену крикам, лязгу стали и липкому ожиданию смерти пришла звенящая, благословенная чистота. Она, магесса и Страж, вписывалась в эту ночную зимнюю сказку, в это царство лиловых теней и алмазной крошки куда гармоничнее, чем в кровавый хаос войны.

Но всё это — руины, небо, снег — внезапно перестало существовать. Весь её мир сузился до одного-единственного человека, стоявшего перед ней. В беспощадном лунном свете лицо Логейна казалось неживым, высеченным из холодного, серого мрамора древним мастером. Его губы, плотно сжатые, напоминали тонкую, застарелую рану от меча, которая никогда не заживет. Но самое страшное и важное было в его глазах. Вместо привычного металла и непроницаемого льда, в них теперь плескалось жгучее, первобытное отчаяние, глубокая, погасшая скорбь и бесконечная, свинцовая усталость человека, который нес на плечах тяжесть целого мира и наконец сломался под ней.

Сердце Олинн заколотилось о ребра, как пойманная птица, руки мгновенно заледенели, а в душе ядовитым коктейлем смешались дикий ужас и полная, обезоруживающая беспомощность. Откуда он здесь?! Как он смог выследить её, вычислить её путь, если даже Эамон и Анора были свято уверены, что она снова скрылась в глубинах Орзаммара, а не направилась в проклятый Остагар?

И самое ужасное — при взгляде в эти глаза, полные невыносимого страдания, Олинн почувствовала, как её парализует. Она хотела призвать искру, ударить молнией, защититься — но её внутренняя магия, её привычный внутренний лед внезапно растаял, оставив её абсолютно безоружной и нагой перед ним. Слова застряли в горле комом, не давая издать ни звука.

Логейн сделал шаг. Еще один. Он приблизился вплотную, и его тень полностью накрыла её.

— Прости...

Это слово, произнесенное едва слышным, надтреснутым шепотом, прозвучало в повисшей тишине подобно раскату грома, разрушающему горы. Его руки, закованные в доспех, медленно поднялись и обхватили её лицо. Металл перчаток, вопреки всем законам природы, не обжег холодом, а неожиданно обдал живым, лихорадочным теплом.

А затем его губы впились в её губы — властно, отчаянно, словно он пытался вдохнуть в себя её жизнь, чтобы не утонуть в собственной тьме. Олинн почувствовала, как её укутывает пьянящий, тягучий жар, выжигающий остатки страха. Она не выбирала, не рассуждала — она просто подалась вперед всем телом, её руки сами собой, повинуясь древнему инстинкту, обвились вокруг его мощного торса, сжимая холодный металл кирасы.

В душе девушки вспыхнуло безумное, ослепляющее ликование. Она уже не понимала, что ей делать в этом вихре чувств — то ли разрыдаться и броситься ему на шею, то ли до боли прижаться к его груди, слушая, как под слоями стали бьется сердце человека, который только что разрушил её одиночество.