Блеск и тернии
Зал Имперского совета встретил его монументальным, подавляющим величием. Это было истинное сердце оппозиции Рагфелии — место, где под вековыми сводами ковались интриги такой силы, что их отголоски заставляли содрогаться тронный зал. Здесь, за закрытыми массивными дверями, принимались те самые роковые решения, на которые сам император напрямую повлиять не мог, как бы ни простиралась его абсолютная власть над остальной империей. И, пожалуй, понимание этого безраздельного контроля отзывалось в самой глубине суровой души Кемстрона чем-то темным, горячим и пьянящим — чувством, до боли похожим на триумфальное ликование и порочное самодовольство. Его род, его соратники держали в руках невидимые нити, за которые дергали саму корону.
Оказавшись в этой уединенной тишине, Кемстрон невольно позволил мыслям скользнуть назад, сквозь плотную завесу прожитых лет. Он вспомнил, с чего всё начиналось. В тот далекий день колокола Рагфелиана звенели удивительно красиво, их медный гул плыл над крышами, но вместе с тем в каждом ударе, в каждом вибрирующем отзвуке сквозила невыносимая, удушающая тоска. Город оплакивал потерю.
И причиной тому являлась лежащая в белоснежном бархатном гробу юная девушка. Её распущенные, густые волосы горели чистой, пронзительной рыжиной, словно застывшее пламя среди траурных свечей. Юное лицо выражало абсолютную, неземную безмятежность; казалось, будто она не умерла, а просто уснула на мгновение, утомленная балом, и вот-вот распахнет глаза. Невинное дитя, оборванная на взлете жизнь — принцесса Жермен.
— Ей было всего девятнадцать... — сокрушенно, едва слышно прошептал тогда Феридиан. Его рука дрожала, когда он порывистым, бережным движением коснулся этих ярких волос, оказавшихся на ощупь шелковистыми, прохладными и безжизненными. В его глазах стояли слезы, которые он даже не пытался скрыть.
— И до собственной свадьбы не дожила всего пару месяцев, — глухо вздохнул Кемстрон, чувствуя, как к горлу подступает тяжелый ком.
То далекое время, когда они с Феридианом еще были молодыми, холостыми наследниками великих родов, теперь казалось Кемстрону прекрасным и одновременно горько-сладким сном, который никогда больше не повторится. Что отрицать перед самим собой — сейчас, поддавшись внезапному порыву меланхолии, Кемстрон отчаянно, до боли в груди скучал по той безвозвратно утерянной беззаботности. По тем дням, когда они проводили вместе ужасно много времени, разделяя общие тайны, охоту и мечты о будущем, не обремененном тяжестью политики и долга. В тот далекий, страшный момент у гроба они были едины в своем горе, искренне и глубоко скорбя об утрате чистой, невинной души, чья гибель навсегда провела черту между их юностью и суровой зрелостью.