Разговор

За стеклом больше не было видно ярких подводных созданий — они словно скрылись, почуяв приближение бури. Осталась лишь бесконечная голубая бездна, живая, подвижная в своем вековом холоде и абсолютной пустоте. Она завораживала и одновременно пугала, напоминая о том, как ничтожен человек перед лицом этой безмолвной толщи воды. В углу, в искусственном гроте, моллюск лениво разинул створки раковины, демонстрируя миру крупную нежно-розовую жемчужину, которая в тусклом свете мерцала, как капля застывшей крови.

Посреди комнаты, пульсируя едва заметными помехами, стояла голограмма Оривера Шолли. Глава «Нового пути» определенно был не в духе: его плечи были напряжены, а губы сжаты в узкую линию. Синеватое свечение проектора подчеркивало резкие тени на его лице, делая его облик почти гротескным.

— Я требую объяснений, — его голос прозвучал резко, ударив по нервам, словно лопнувшая натянутая струна. — Что произошло, Виндон? Прорыв трубы на таком объекте! Это не просто авария, это удар по нашей репутации!

Виндон почувствовал, как внутри него что-то сжалось. И как это у Шолли так получается — даже когда ты умом понимаешь, что лично не виноват в технических неполадках, под этим взглядом всё равно начинаешь чувствовать себя преступником. Сердце забилось медленнее и тяжелее.

И всё же, несмотря на этот страх, Виндон питал к своему боссу почти иррациональную, глубокую привязанность и искреннее уважение. Для него Шолли был не просто начальником, а символом спасения. Ведь «Новый путь» делает столько хорошего, сколько не под силу официальным властям. Где были бы сейчас все эти тысячи сирот, выброшенных на обочину жизни? Где были бы его собственные братья и сестры, если бы организация не вытащила их из грязи и не дала цель? Эта преданность была его щитом и его же слабостью.

Виндон выпрямился, стараясь унять дрожь в руках, и посмотрел прямо в мерцающие глаза голограммы, готовый принять любой удар ради дела, в которое верил.