Глава Вторая. КОРОЛЬ РЕВОЛЬВЕРОВ
Ранчо Харриса было не просто поместьем, не просто частной собственностью, — это был целый мир, созданный по образу и подобию своего хозяина, мир, в котором всё, от ландшафта до поведения андроидов, подчинялось одной идее, одной философии, одному видению того, каким должен быть порядок, — и в этом мире, в отличие от поместья Веласко, не было места стилизации, не было игры в прошлые эпохи, не было попыток создать иллюзию красоты через подражание, — здесь всё было функционально, всё работало на одну цель, и в этой функциональности была та пугающая, почти завораживающая красота, которая бывает у механизмов, созданных гением, понимающим, что красота — это не украшение, а отсутствие всего лишнего.
Шаттл опустился на посадочную площадку, и когда рампа опустилась, и Алехандро ступил на землю, он почувствовал, как под ногами хрустнул гравий, и этот звук, сухой, короткий, был первым звуком этого мира, звуком, который говорил: здесь всё под контролем, здесь всё на своих местах, здесь нет места случайностям.
Диего вышел следом, и они вместе направились к главному дому, огромному, точнее, циклопическому зданию резиденции Джонатана Харриса, построенному из тёмного дерева и камня, без единого украшения, без единой детали, которая не служила бы какой-либо практической цели, и в этом здании, как и во всём ранчо, чувствовалась та же мысль, которая руководила Харрисом, — мысль о том, что красота не в том, что добавлено, а в том, что убрано, и что истинная роскошь — это не обилие вещей, а отсутствие необходимости в них.
Они прошли через главный холл, где не было ни картин, ни скульптур, ни ковров, только деревянный пол, каменные стены и несколько кресел, расставленных так, чтобы можно было сидеть и смотреть в окна, за которыми простирались бескрайние золотистые, залитые солнцем прерии под ослепительно синим небом, на которых паслись стада бизонов, и в этой пустоте, в этом отсутствии всего, что обычно заполняет пространство человеческих жилищ, было что-то от монастырской кельи, от места, где человек остаётся наедине с собой и с тем, что он считает важным, — и Алехандро, проходя через этот холл, каждый раз думал о том, что Харрис, вероятно, чувствует себя здесь так, как чувствуют себя монахи в своих кельях, — не в смысле религиозного смирения, а в смысле абсолютной сосредоточенности на том, что он считает своим призванием, на той задаче, которую он поставил перед собой восемь тысяч лет назад и которую, как ему казалось, он решил, — задаче спасения человечества от самого себя.