Глава Седьмая. ТЕНИ ВЕЛИКИХ ОТЦОВ
Диего стоял в углу огромного бального зала поместья клана де Веласко, который в этот вечер был превращён в место проведения официального приёма, посвящённого очередной годовщине основания Объединённой Земной Республики, и чувствовал, как его процессоры, способные за микросекунды обработать миллионы вариантов социальных взаимодействий, на мгновение замерли, не от сбоя, а от того редкого ощущения, которое люди называют наблюдением за трагедией, разворачивающейся на глазах у всех, но никем не замечаемой.
Зал был заполнен сотнями гостей, среди которых были представители всех великих кланов Земли, и каждый из них, как знал Диего, был не просто человеком, а живым памятником истории, носителем тысячелетней памяти, хранителем традиций, которые были старше, чем большинство наций, существовавших до Великого Компромисса.
Но сегодня, в этот вечер, Диего смотрел не на стариков, чей возраст исчислялся тысячелетиями, впрочем, чаще всего выглядящих как зрелые мужи, установленные в своём старении на уровне от тридцати до пятидесяти лет в масштабах продолжительности жизни старой архаичной Земли, не на их жён, чья красота была законсервирована генетическими коррекциями, не на их детей, чьи лица были знакомы ему по генеалогическим древам и фолиантам, а конкретно — на двух молодых людей, которые стояли на противоположных концах зала и которые, как он понял, были не просто гостями, а жертвами той самой системы, которую он, андроид, облегчённый особым доверием одного из самых влиятельных людей на планете, начал понимать лишь сейчас, спустя триста двенадцать лет службы у блистательного и великолепного Алехандро де Веласко.
Первым из них был Антонио де Веласко, старший из ныне живущих родных сыновей Алехандро, человек, чей возраст, составляющий восемьсот пятьдесят шесть лет, по меркам Земли нынешней эпохи, для элитариев столь продолжительной жизни, постоянно продляемой дуэлями и убийствами на них, что их называли Бессмертными, был зрелостью, но который в присутствии отца казался почти мальчишкой, ибо рядом с Алехандро, человеком, чьё имя было синонимом незыблемости существующего порядка, все остальные, даже те, кто сам был легендой при жизни, казались лишь бледными копиями оригинала.
Антонио де Веласко был высок, строен, с лицом, которое было не просто красивым, а прекрасным, с глазами, которые были не просто умными, а мудрыми, и в его позе, в том, как он держался, как двигался, как говорил, было что-то от той древней, неумолимой грации, которая бывает только у тех, кто знает, что он рождён для великих дел, но кто одновременно также осознает, что эти великие дела никогда не будут его собственными, ибо они уже были совершены тем, кто стоит рядом, кто смотрит на него с тем спокойным, отеческим теплом, которое бывает только у тех, кто любит не за что-то, а просто так.
Старение тела старшего сына Антонио де Веласко было остановлено на уровне тридцати трёх лет людей архаичной Земли, и он мог бы выглядеть младшим братом переставшего стариться в возрасте тридцати восьми лет и остававшееся в этом возрасте уже более двенадцати столетий, не изменяясь, Алехандро де Веласко, однако всем сразу же становилось понятно, что это сын и отец, и что сын, несмотря на поразительное мастерство во владении клинковым оружием, всё же намного уступавшему в искусстве фехтования отца, статусно уступает ему настолько же, насколько сияние в ночное время самой яркой на небе звезды уступает ослепительному андалузскому солнцу — в полдень, в разгар сиесты.
Диего, наблюдая за ним, заметил, что Антонио, человек, который, как он знал, был великолепным шпажистом, непревзойдённым саблистом, превосходными мечником, который, как говорили, мог победить любого, кроме собственного отца, стоял не рядом с Алехандро, а чуть в стороне, словно боясь приблизиться, словно боялся, что его тень, упавшая на отца, будет слишком заметна, слишком претенциозна, слишком дерзка, и в этом жесте, в этом отстранении, было что-то от той древней, неумолимой силы, которая заставляет детей великих родителей чувствовать себя не наследниками, а лишь продолжениями чужой славы...