Глава Восьмая. ДОЧЬ ВРАГА
Зал Совета Земли, в котором в этот вечер давался приём по случаю очередной годовщины подписания Великого Компромисса, был наполнен тем особым, почти осязаемым напряжением, которое возникает, когда в одном пространстве собираются люди, чьи семьи на протяжении столетий убивали друг друга на дуэлях, но которые теперь, по воле того же самого Кодекса, вынуждены улыбаться друг другу, обмениваться любезностями и притворяться, что прошлое не существует.
Антонио де Веласко стоял у колонны, обитой тёмным бархатом, и держал в руке бокал с вином, к которому не притрагивался уже более получаса, ибо вино, как и всё в этом зале, было лишь предлогом, способом занять руки, чтобы они не выдали того, что чувствует душа.
Он был одет в камзол цвета "королевский пурпур", расшитый золотой нитью, — тот самый камзол, который персональный портной клана де Веласко шил три года, ожидая, пока Антонио соизволит уделить своё драгоценное время подмастерьям портного, чтобы они сняли с него последние мерки, — и в этом камзоле, в этой безупречной осанке, в том, как он держал голову, чуть приподняв подбородок, было что-то от его легендарного отца, от Алехандро де Веласко, чьё имя произносилось в этом зале с тем особым, почти религиозным трепетом, с каким произносят имена святых или тиранов, в зависимости от того, кто произносит. 
Антонио знал, что сегодня вечером он будет вынужден произнести не менее сорока любезностей, выслушать не менее двадцати тостов, обменяться рукопожатиями с людьми, чьи отцы или деды были убиты его отцом или дедом, и всё это он должен был делать с той спокойной, почти ленивой грацией, которая была фамильной чертой клана де Веласко, той грацией, которая отличала их от всех остальных кланов и которая, как говорили, была не результатом воспитания, а врождённой, впитанной с молоком матери, с ароматом цветущих апельсиновых садов, с первым прикосновением ладони к рукояти шпаги, — привычки.
Но сегодня вечером, в отличие от десятков предыдущих приёмов, Антонио смотрел не на отца, не на его спину, прямую, как струна, не на его руки, которые держали бокал с той же безупречной уверенностью, с какой держали шпагу, а в противоположный конец зала, где, окружённая группой гостей из клана Барбариго, стояла Джейн Харрисон.