Глава Десятая. МИР, ГДЕ УМИРАЮТ ИНАЧЕ
Когда транспортный шаттл, преодолевая сопротивление плотных, насыщенных влагой слоев атмосферы Аркадии, вошел в фазу финального торможения, корпус корабля содрогнулся не от механической неисправности или сбоя навигационных систем, а от яростного, почти живого сопротивления самой планеты, которая, казалось, не желала принимать в свои недра этот чужеродный, стерильно-гладкий объект земной цивилизации.
Алехандро де Веласко стоял у иллюминатора, сцепив руки за спиной в той привычной, выверенной позе, которая помогала ему сохранять внутреннее равновесие в моменты турбулентности, и смотрел на то, как за бортом, пробиваясь сквозь пелену оранжево-багрового пламени, возникающего от трения о воздух, проступают очертания поверхности, не имеющие ничего общего с геометрической упорядоченностью Объединённой Земной Республики.
Там, внизу, не было прямых линий магистралей, не было сияющих куполов городов, не было, как в его родовом поместье в южной Андалузии, тех тщательно выверенных террас апельсиновых садов, к которым он привык за двенадцать столетий; вместо этого его взору открылась бесконечная, пульсирующая масса зелени, переходящей в глубокие, почти чернильные оттенки изумрудного и фиолетового, масса, которая дышала, извивалась и перетекала из одного состояния в другое с той пугающей, неконтролируемой энергией, которую человечество давно истребило на своей родной планете, заменив её управляемым климатом и генетически модифицированными, послушными растениями.
Только теперь Алехандро понял, насколько бедным оказалось человеческое воображение, даже вооружённое тысячелетиями науки. Все пейзажи Земли, какими бы совершенными они ни были после эпох климатического терраформирования, оставались вариациями одного и того же мира. Здесь же сама геометрия природы казалась иной. Огромные деревья росли не вверх, а одновременно во все стороны, переплетаясь друг с другом так, словно лес не состоял из отдельных организмов, а представлял собой единое живое существо.
Между гигантскими кронами медленно проплывали полупрозрачные стаи существ, напоминавших одновременно медуз и птиц; их тела переливались сапфировыми, золотыми и изумрудными вспышками, а вслед за ними в воздухе ещё несколько секунд сохранялись светящиеся следы, будто сама атмосфера запоминала каждое движение. Алехандро неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за многие столетия не может назвать увиденное ни одним известным словом земных языков, и это ощущение беспомощности оказалось почти сладким.
В этом зрелище не было той эстетической гармонии, к которой стремился Совет Земли; здесь царил хаос, но хаос первозданный, величественный и абсолютно безразличный к присутствию наблюдателя, и Алехандро, человек, видевший восходы и закаты на всех континентах Земли, почувствовал, как в его груди, под безупречно работающим, искусственно поддерживаемым сердцем, шевельнулось что-то забытое, похожее на благоговейный трепет, смешанный с глубоким, инстинктивным страхом перед чем-то, что невозможно подчинить, купить или вызвать на дуэль.
Шаттл коснулся посадочной площадки с глухим, вибрирующим ударом, и системы жизнеобеспечения, привыкшие к стерильной чистоте земных портов, на мгновение выдали предупреждение о наличии в окружающем воздухе микроскопических частиц органического происхождения, которые бортовой компьютер классифицировал как «неидентифицированные биологические агенты».