Peccata Capitalia

Ева  оглянулась. Позади него, в тумане, проступили ещё две тени. Из них держали Агнес и Эльзу, приставив к их горлам длинные ножи с кривыми лезвиями. Агнес всхлипывала, но не кричала — её рот зажимала чья-то грубая ладонь. Эльза молчала, но её глаза, огромные и влажные, смотрели на Еву с мольбой.

— Отпустите их, — сказала Ева, медленно выпрямляясь, стараясь не выдать боль в ноге. Она подняла подбородок, и в этот момент в ней проснулось то, что дремало все эти годы — не кровь королей, не воспитание, а что-то более древнее. Собственная воля. — Я пойду с вами без сопротивления. Только не трогайте их.

Человек в плаще — Сербеус, она узнала его по глазам ( Ева неоднократно видила его подле Лилит)— едва заметно кивнул. Его губы под капюшоном, казалось, не шевельнулись, но наёмники разжали хватку и с силой оттолкнули женщин, отчего у Агнес в руках остался обрывок желтой ленты, украшавший волосы принцессы.  Девушки упали на колени прямо в грязь, содрогаясь от рыданий. 

— Бегите, — сказала Ева, не повышая голоса, но вкладывая в него всю свою власть, которую она так редко использовала. — Бегите к отцу. Скажите ему, что... что я люблю его. — Слова застряли в горле, но она выдавила их, сжигая себя изнутри. — Идите!

Фрейлины поднялись, шатаясь, и исчезли в тумане, как две бледные тени, растворённые мутным светом. Ева смотрела им вслед, пока они не скрылись, и только тогда перевела взгляд на Сербеуса.

Он шагнул к ней. Его пальцы, холодные, как сталь, обхватили её запястье, и она почувствовала, как на них затягивается верёвка — грубая, пеньковая, впивающаяся в кожу. Она не дрогнула. Не вырвалась. Только взглянула ему в лицо — туда, где под капюшоном угадывались резкие скулы и тонкие губы, сложенные в линию осуждения.

— Вы знаете, кто я, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— Каждый знает, кто вы, принцесса, — ответил он тем же ровным тоном. 

Он подвёл её к лошадям — чёрным, как ночь, с горячими боками и раздувающимися ноздрями. Её посадили в седло, грубо, без церемоний, и привязали к передней луке. Верёвка врезалась в талию, но она не кричала.

Она подняла глаза к небу — серому, плотному, набухшему дождём. И когда первый холодный капля упала ей на щеку, смешавшись с той единственной слезой, которую она позволила себе, она прошептала так тихо, что услышала лишь сама земля:

— Кай... Я люблю тебя.