Peccata Capetalia

Лилит сидела у высокого стрельчатого окна, поджав под себя ноги, и смотрела на город, распластанный внизу, как больное, дышащее тело. В руке девушка держала пустой бокал — хрусталь издавал красивые блики в тусклом мерцании свечи, вино испарилось, оставив на дне лишь липкий, винный след. Лилит не пила.. Она пристально смотрела в темноту, потому что смотреть внутрь себя страшнее.

За окном была звенящая тишина. Только ветер гуляет по коридорам, завывая, как потерянная душа, которая забыла, где её могила. Где-то внизу спала стража, спали слуги. Спит и Ева. Вечным непробудным сном.

Королева подняла голову к небу. Там, сквозь рваные тучи, как сквозь гнилые зубы, пробивается луна. Холодная, одинокая, плесневелая — как она сама. Девушка смотрела на неё и чувствовала, как лунный свет обжигает зрачки, но не приносит тепла. Только напоминание: ты — такая же. Такая же мёртвая внутри, такая же зависшая в пустоте между небом и землёй.

— Я сделала это, — прошептала она в пустоту, и голос её прозвучал глухо, как камень, брошенный в колодец без дна. — Она мертва. Она больше не встанет между нами. Я выиграла.

Она ждала радости — но радость все не приходила. Ждала торжества — но торжество спряталось за шторой. Ждала облегчения — но облегчение похоже на камень, брошенный в воду: круги расходятся, но камня уже не видно. Она ждала этого дня годами. Строила планы, пила вино, считала дни. А теперь, когда день настал, она поняла: она никогда не хотела убивать Еву. Она хотела убить свою ревность. Но ревность — это она сама. И она осталась жива.

— Почему я не чувствую ничего? — тихо спросила она, и в голосе её слышалась не боль, не гнев, не отчаяние. Только недоумение ребёнка, который разбил игрушку и не понял, почему она не ожила. — Я должна быть счастлива. Я должна чувствовать покой. Я должна чувствовать, что мир стал правильным. Но я чувствую только... пустоту. Она хуже боли. Боль — это знак, что ты жив. А пустота — это знак, что ты уже умерла, но забыла лечь.

Она медленно подошла к своему отражению в тёмном окне. Стекло — как чёрная вода и на миг девушке показалось что в ней дрожит нее ее лицо, а чье-то другое — бледное, острое, с глазами, которые давно перестали быть глазами. Теперь это две дыры, две бездны, в которых тонут все чувства. Она смотрела на себя и не узнавала. Лилит вспомнила себя другой — той, кто смеялась, кто плакала, кто боялась темноты. Теперь темнота — это она сама.

— Я всегда была одна, — дрожащим голосом сказала она. — Даже когда он был рядом, я была одна. Потому что он никогда не любил меня. Он смотрел на меня, но видел не меня. Он видел лишь своё отражение в моих глазах — игрушку, зеркало, тень. Он целовал мои руки, но целовал он не меня. Он целовал свою надежду. А я — я была просто дверью, через которую он проходил к ней. К Еве. Всегда к Еве. И теперь, когда её нет, он будет проходить сквозь меня, как сквозь призрака. Потому что я убила не её — я убила его последнюю улыбку.

Она провела пальцами по холодному стеклу, и след от её пальца остаётся на мгновение — мутный, влажный, как росчерк смерти. Вспоминает, как стояла над телом Евы. Как смотрела в её открытые глаза — они не боялись, они смотрели с жалостью. Жалостью к ней, Лилит. И эта жалость была острее кинжала.

— Я думала, что ненавижу её, — шепчет Лилит, прижимаясь лбом к стеклу. — Но я завидовала ей. Её теплоте. Её лёгкости. Её способности любить без расчёта. Я убила её, потому что она была всем, чем я не стала. И теперь, когда её нет, я вижу только свою пустоту. Она не заполнилась — она разрослась.