Александр Файнберг. "Изабелла" / Векша

Александр Файнберг. "Изабелла"

Автор: Векша

                            Эли Люксембургу 


– Любимый мой... 

– Любимая моя... 


По улице, монистами звеня, 

цыганка бродит, черная змея. 

Звучат из окон пьяные гитары. 

В проулках по-над зеленью оград 

лучится изабелла-виноград. 

И две души гуляют наугад. 

И винный дух витает над кварталом. 


– Любимая моя... 

– Любимый мой... 


Подвал прохладой дышит земляной. 

Но устлан пол кошмою шерстяной. 

В кирпичной нише две свечи пылают. 

А юных губ вишневая смола 

околдовала и с ума свела. 

– Гореть, – сказала, – так гореть дотла. 

И вспыхнуло божественное пламя. 


– Любимый мой... 

– Любимая моя... 


Там, наверху, в цветах лежит земля. 

На чьей-то свадьбе, трубками дымя, 

играют на цимбалах молдаване. 

Но их не слышат ни она, ни он. 

Здесь тайна слез и счастья тихий стон. 

Колоколов нездешний перезвон. 

Седьмые небеса стоят в подвале. 


– Любимая моя... 

– Любимый мой... 


Снежок летит над праздничной Москвой. 

На площади – водоворот людской. 

Текут вдоль мавзолея демонстранты. 

Держа детей испанских на плечах, 

они "Ура!" правителям кричат. 

Но отчего-то все же по ночам 

на Спасской все тревожней бьют куранты. 


– Любимый мой... 

– Любимая моя... 


Лежит в руинах польская земля. 

Европу оплели концлагеря. 

В ночи поют летучие сирены. 

А здесь, в подвале – стол да полка книг 

хранят благословенный сон двоих. 

И над кошмою осеняет их 

жасмина дым и облако сирени. 


– Любимая моя... 

– Любимый мой... 


Стал на колени муж перед женой. 

Целует край рубашечки льняной, 

за светлый дар благодаря планиду. 

В сыром подвале на краю страны, 

не зная ни проклятий, ни вины, 

им сын явился за ночь до войны 

под вечно золотой звездой Давида. 


– Любимый мой... 

– Любимая моя... 


Еще тихи днестровские края. 

Но вновь цыганка – черная змея, 

С утра напившись, горе всем гадает. 

Еще летают аисты окрест. 

Еще светлы одежды у невест. 

Но есть граница. На границе – Брест. 

Над ним зарницы. Плачь, моя родная. 


– Любимая моя... 

– Любимый мой... 


Обняться бы с отцовскою землей. 

Но землю эту, лязгая броней, 

уже терзают танковые рыла. 

Прожить бы век свой, неба не кляня. 

Не знать бы ни Рейхстага, ни Кремля. 

Но в небе, громыхая и ревя, 

сам бог войны кресты несет на крыльях. 


– Любимый мой... 

– Любимая моя... 


В грязи осенней тонет колея. 

Играет Вагнер. Над толпой паря, 

валькирии врагу поют победу. 

И к Богу вскинув черный свой кадык, 

кричит цыганка. Но под этот крик 

корябает стальной солдатский штык 

звезду Давида на воротах гетто. 


– Любимая моя... 

– Любимый мой... 


Прикладом – в спину. Лай сторожевой. 

Вокзала копоть. Колокола бой. 

– Молчи, молчи. Не говори ни слова. 

В прощальном небе – стаи воронья. 

– Я твой навеки. 

– Я навек твоя. 

Но хрюкнула арийская свинья. 

И на вагонах лязгнули засовы. 


– Любимый мой... 

– Любимая моя... 


Дивись, цыганка, черная змея. 

Хоть разлучают всех концлагеря, 

но эти двое выпали из правил. 

Там, у печей, где смертная зола, 

она его, живого, обняла. 

– Гореть, – сказала, – так гореть дотла. 

И вспыхнуло божественное пламя. 


– Любимая моя... 

– Любимый мой... 


Блажен виновный не своей виной. 

Так для чего ж роптать перед судьбой? 

– Молчи, молчи. Не говори ни слова. 

С чужой земли, не глядя больше вниз, 

в свою родную улетая высь, 

два дыма в небесах переплелись, 

чтоб никогда не разлучаться снова. 


– Любимый мой... 

– Любимая моя... 


Поклон тебе, молдавская семья. 

Четыре года страх в сердцах тая, 

ты укрывала мальчика-еврея. 

Спасенный от петли и от свинца, 

он вырос. Но с отвагою истца, 

чтоб есть и пить за мать и за отца, 

он двинул к берегам златого Рейна. 


– Любимая моя... 

– Любимый мой... 


Бог с нею – с этой сытою страной. 

Бог с ней, с ее повинной головой, 

с ее богатством и ее гордыней. 

Она, как Феникс, встала из руин. 

Прекрасны Франкфурт, Гамбург и Берлин. 

Но посмотри на это небо, сын. 

Ты видишь два качающихся дыма? 


Ты слышишь над собой колокола? 

Жил на земле отец, и мать жила. 

Так для кого ж хранит она – зола – 

ту память, что святою именуем? 

Но сын и головы не повернул. 

К столу поближе он придвинул стул. 

С усмешкой «Изабеллу» отхлебнул 

и вилку ткнул в свиную отбивную. 


– Любимый мой... 

– Любимая моя...

+16
328

9 комментариев, по

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии. Войдите, пожалуйста.

ольга
#

Прочитала еще утром, но сразу ничего написать не могла: надо было хотя бы немного прийти в себя. Впрочем, тут уже все сказано. Да, на разрыв души. Да, комок в горле. Да, финал просто потрясает. 

Я, честно говоря, не представляю, как вы это читаете на публике. Как можно удержаться от слез? "Два дыма в небесах переплелись, чтоб никогда не разлучаться снова..." Какой яркий и страшный образ!

И какой горечью наполнены последние строки. Нет, нельзя забывать! Забывая, мы предаем их, юных, любящих, так хотевших жить. А забвение позволит кому-то когда-то снова повторить этот ужас. Перефразируя известное выражение: "Сон памяти рождает чудовищ".

 раскрыть ветвь  1
Векша автор
#

Спасибо! Потому и читаю - не хочу, чтобы забывали. И Александра Аркадьевича, и этот стих, и всё, что за ним.

 раскрыть ветвь  0
Макс Далин
#

До слёз. На разрыв души. Финал нестерпим.

 раскрыть ветвь  3
Векша автор
#

Я с ним иногда выступаю, и самое сложное не в том, чтобы заучить наизусть, а чтобы не разреветься в процессе чтения. А дома каждый раз плачу, как перечитываю. 

 раскрыть ветвь  2
Артём12
#

Перехватывает дыхание.

Спасибо!

 раскрыть ветвь  0
Ирина Валерина
#

Спасибо. Живое от первого до последнего слова. А финал очень актуален во многих смыслах.

Мне страшно думать, что его могут не дочитать. Скажут, многабукаф. 

 раскрыть ветвь  1
Векша автор
#

Не дочитают - значит, им и не надо. Своего читателя это стихотворение найдёт. Мне кажется, оно одно из лучших у Файнберга, если не самое лучшее.

 раскрыть ветвь  0
Написать комментарий
13K 46 208
Наверх Вниз