опрос для читателей "Горнила миров"
Автор: Ирина ЯкимоваНа меня тут напал рисовач. Сижу, рисую картинки к "Горнилу". Почти как нейросеть, даже точно также ни черта не получаются руки) Зато заметила, что особенно тянет рисовать и перерисовывать сцены, не самые визуально яркие и оригинальные, но те, которые самой кажутся самыми удачными и классными в цикле. Интересно, совпадет ли по выборке этих сцен мнение автора с читательскими?
А читательских мнений теоретически может быть уже мнооого. Согласно статистике, 1 том прочитало 60 человек, и это только те, кто аккуратно ставят галочку "прочитано", а не захламляют библиотеку, как я. Так что очень прошу не стесняться, не молчать, а отписываться тут и способствовать дальнейшему авторскому вдохновению на художества и прочие безобразия) Итак, какие сцены и моменты в "Горниле" запомнились в положительном смысле больше всего?
Ниже напишу свой список самых любимых и писательски-удавшихся сцен и на всякий спрячу под спойлер, чтоб не повлиять ни на чье свободное мнение и не проспойлерить 2 и 3 том для нечитавших.
1. Первая глава и похищение Ады из клиники. Потому что там язык самый выверенный и вылизанный и люстра красивая) И даже нормальный вступительный экшен есть.
- Готова, Ада? Я начинаю обратный отсчет.
Я коротко киваю. Пальцы стискивают подлокотники кресла, будто из кабинета психиатра меня вот-вот зашвырнет в космос. Сквозь узорчатую мелкую сетку листьев рябины за окном льется, как золото в колбу алхимика, дистиллированное летнее солнце. Игла проигрывателя чертит кривую по пластинке. «Времена года» Вивальди.
2. Разговор Ады и Юля в сонзианском храме жизни под звон колокольчиков. Разговор, который очерчивает путь основных персонажей и их связь с Юлем по всем 3-м томам.
- То есть, ты можешь умереть, как мы, насовсем?!
- Никто не умирает насовсем, - голос Юля теплый и тихий как закат. – Ничто не исчезает, как ты представляешь. А вы… вы более бессмертны, чем я. Потому что я дарю вам вечно живущую часть себя.
- А тебе что останется, когда раздаришь себя по кусочку? – вырывается самый горький и страшный вопрос. Юль лишь приподнимает брови, удивленный моим слишком земным, человеческим беспокойством. Оживший ветер.
- Вы…
3. Флешбеки близнецов! И среди них выберу наказание Линце у Палача. Очень люблю у других авторов, и радуюсь у себя, когда удается краткой сценой, несколькими точными фразами отразить характер и суть персонажа. Ну и + это ощущение, когда все идеально просчитал, но не сделал "ку" перед обладателем малиновых штанов, потому что не знал об этом правиле)
Палач стоит-стоит… и вдруг гудит низким голосом.
- Твое наказание будет удвоено! За дерзость.
За… что?!
Палач обходит ряд и уходит к своим инструментам. Сосед слева шепчет.
- Как ты это смог? Зачем?
- Что смог? – все еще не понимает он.
- Не опустить голову перед Палачом! Все смертные склоняются пред ним, и многие боги. А ты смотрел в лицо.
4. Чорт, не знаю, что выбрать: 5-й мир или общий сон Ады и Юля... Но все-таки сон. Люблю структурно сложные сцены + там слом отношения Юля к Аде, который никто не замечает, но я-то знаю)
Два!
...Алое марево перед глазами. В нем тонет и заветный зал, и психотехники...
Юль, проснись! Сейчас же!
Его сердце заходится в стуке, так что не слышно ударов: сливаются. В горле душащим нарывом набухает дикий крик.
Один!
Юль извивается в моих руках, но не просыпается. Далеко, в смятом из трех миров комке гремит последний взрыв, звенит последний крик. Тогда я сама дергаюсь к Юлю, вжимаюсь губами ему в губы, пальцами в ласковой лихорадке ерошу ему волосы. Не смотри! Не чувствуй ничего, кроме меня! Не узнавай этот черный круг нуля, дыру пустоты!
Не умирай...
Юль вздрагивает и открывает слепые в нашем времени и мире глаза. Я смаргиваю слезы, они растекаются по моим щекам, по его щекам.
- Это просто сон, - шепчу ему в губы и запечатываю последний стон поцелуем. Юль отвечает. Горячий, мокрый от пота взлохмаченный диковатый мальчишка. «Мой», - утверждаю про себя, вслушиваясь в слитое быстрое биение наших сердец. Всего на одно мгновение во всех вселенных, во всех временах бог-ветер только мой, но без горечи осознания краткости разве был бы этот миг так сладок? Я закрываю глаза.
Слитый гул сердец распадается на звуки, как лопасти большого останавливающегося вентилятора. Вижу другой зал с белой вязью по стенам и все того же эскамарца. Он вполне живой. Еще более прозрачная кожа, прозрачные руки, прозрачные глаза - настоящий, рожденный. Его не сразу заметишь.
Психотехник улыбается.
«Ты молодец», - говорит он то ли мне, то ли Юлю едва слышным шелестящим голосом. Это какой-то новый общий сон.
«Молодец. Справляешься с задачей».
5. Как бы это не очень психотравмирующе обозначить.... В общем, ммм... обретение Гиасом бессмертия и вызов Верховному.
А когда-то, в старой редакции романа, эта сцена шла из фокала Ады, и я, дописывая ее, радовалась, что уже точно никогда не напишу ЭТОТУЖАС от лица Гиаса. Ха-ха. Три раза.
- Не так, - вдруг тихо, но отчетливо сказал Линце. - Сломай копье.
Гиас перевел взгляд на энкар, словно вросший в скалу на всю длину лезвия-иглы. Вблизи было видно, в разукрашенном узорами древке светится что-то, наверное, те самые препараты бога Науки. Как земная капельница, только эта не дарила жизнь, а растягивала смерть. Но - сломать копье Верховного Бога? У Линце помутился рассудок. Это невозможно.
- Линце... - все же он не мог вымолвить в лицо брату: «Невозможно». - Линце! Это энкар!
- Тогда уходи! - сквозь зубы простонал тот. Линце держался ради брата, но его воля иссякала. Он с силой ударился затылком о скалу, не то застонал, не то засмеялся - уже совсем безумно.
Сила вернулась, злая, белая от гнева. Пальцы сомкнулись на древке энкара, дернули его - причину страшной муки. Копье Верховного Бога оказалось совсем легким и поддалось также легко. Линце коротко вскрикнул, забился. Осторожно удерживая его за плечо, Гиас в два перехвата выдернул копье и отшвырнул прочь. Только услышав глубокий звонкий звук, с которым энкар ударился о пол, он про себя отметил, какое оружие на самом деле тяжелое, и мимолетно удивился, как не почувствовал его веса.
Гиас смутно сознавал, что пошел против решения Верховного Бога, пусть иначе, чем думал. Сейчас придет возмездие - золотая стрела Вестника, но тот не стрелял. Только когда он отклонился, принимая брата на себя, спиной уперся в маленькую землянку. Вестник не выстрелил, потому что Ада бесстрашно прикрыла его собой.
Сила все гуляла по телу. Когда потерявшийся в новой боли Линце неожиданно цепко схватился за его плащ, пьяному от сознания своей новой мощи Гиасу пригрезилось: сейчас он раскидает стражу богов как пыль, унесет брата с проклятой горы живого. Но радость длилась миг. Без подпитки энкара Линце быстро слабел. Пальцы соскользнули с плаща, руки безвольно заболтались. Голова запрокинулась бы, если б Гиас не поддержал ее, опускаясь с ним на колени.
- Я вытащил энкар, слышишь? - заговорил он, пока брат не заблудился во тьме и боли совсем. - Ты был прав. У меня сила Верховного.
- Ты сильнее, - прошептал Линце и улыбнулся в пространство размыто, но искренне. - Верховному помогает доспех.
кто сквозь слезы ворчит на Линце: вот ЧО было себя сразу нормально-адекватно не вести?! - тот я)
Еще очень нравится сцена, где Юль беседует с Марией Павловной и параллельно с тарелки пропадает лимонный пирог. Но решила ограничиться 5-ю сценами.
Забавно, сцена с выстрелом Ады в число лучших-классных не вошла, хотя во время подготовки к написанию романа она виделась смысловым центром истории и главной кульминационной точкой 1 тома. Так в итоге и получилось, и всё же что-то в ней не то, чего-то не хватает или что-то фальшивит...
1. Костер Исы без вариантов. Хотя нет, есть еще вариант с поцелуем Ады и Исы, но он теперь запрещен и возможно придется его переписывать на скромный поцелуй в лоб)
Жаркие языки лижут поленья, извиваются под порывами ветра, и богиня Безумия начинает свой танец.
Она изгибается как пламя под ветром, а руки вытягивает к звездам, приветствуя их, и с кончиков пальцев, как от костра, ввысь уносятся искры. Движения быстрее, резче, и, словно повинуясь им, огонь ширится, растет. Костер уже не трещит, он гудит, полыхая белым в центре. Он орет во все горло, черные силуэты поленьев в его яростной пасти кажутся не толще обгоревших спичек.
- Я чистая кровь. Первая кровь, - глухо, как ветер воет, говорит Иса то ли мне, то ли костру, то ли всему миру. – Кто принял клетку выдуманных позже меня правил, кто боится своей первозданной чистоты, тот меня боится! Я освобождаю его – освобождаю путь его крови. Она льется вновь чистой… Отбивай ритм! Кто примет меня, тот примет себя, примет в себе весь мир. Каким он был, каким он будет. Увидит истину… Отбивай же!
Я хватаю первый подходящий камень и на другом, побольше, начинаю отбивать, как она просит.
- Это песнь изгнанницы. Я была прежде всего. Я слышала первые слова разума, рисовала первые мечты и пророчества на костях и камнях, - Иса широко распахивает руки, и я вижу на ее кистях белые светящиеся точки-татуировки: первобытный путеводитель, когда без карт и компасов люди по звездам находили путь домой. - Я родилась вместе с человеком, смотрела, как он пошел, как он взрослел, как он укрощал свою свободу. Это была моя гора. Потом пришли боги. Потом они прогнали меня. Но мое пламя взлетит вновь по ее склонам!
Сейчас, как в первую встречу с Безумием, кажется: древнейшие бессмертные стоят вокруг нас в темноте. Куда бы ни шла Иса, они идут за ней, она ведет их, она несет их всех в себе. Я уже не знаю, искры ли вспыхивают и гаснут, звезды ли мерцают у края неба или светят сквозь тьму их глаза.
2. Немного Юльской философии. Черт знает, как это рисовать, просто нравится. Очень подходит ко всему тому, что происходит сейчас в реальности, кстати.
Юль обнимает меня теперь по-настоящему: крепко, тепло.
«Знаешь, чтобы ускорить поиски управляющего слиянием, я устраиваю сеансы прослушки мыслей метамира», - ровно, спокойно, уверенно, как разрезает бушующие волны нос большого корабля. Я выдыхаю и обмякаю, доверяясь его рукам.
«Всего метамира? Как ты еще с ума не сошел! ...Или сошел. Давно-о...»
Камешек сарказма пропадает втуне.
«Вдруг управляющий выдаст себя мысленно? Отметать этот путь нельзя, поэтому я слушаю... всех. Все четырнадцать миллиардов. Это тяжело. Люди думают подчас очень страшные вещи, но чаще - нелепые. Гневные мысли. Жестокие мысли. Безнадежные мысли. Злые мысли. Ненужные мысли. Смешные мысли. Глупые мысли. Они раскалывают голову, взрывают меня изнутри. Кажется, невозможно спасти миры, чьи разумные хозяева думают все это. Это бессмысленно. Они тупые. Они не увидят спасения, даже когда взойдет его солнце. Их не спасти, да и стоит ли спасать? Они жестокие. Они всегда будут грызться, рвать, убивать друг друга... Наконец, измучившийся, я задаюсь вопросом: за что я сражаюсь? И понимаю: в бушующий океан безумных мыслей только что влилась еще одна. Тоскливая и разочарованная. И тогда...»
«Что тогда?»
«Тогда я отрешаюсь от всех мыслей: своих, чужих. И просто божественным слухом спускаюсь с уровня грохота и крика на уровень шепота и шелеста... и еще дальше, еще тише. Пока не остается один только стук. Быстрый ритмичный глухой стук четырнадцати миллиардов сердец. Где-то там, на громких уровнях эти же люди ругаются, проклинают и бормочут раздражающие глупости, но я слышу только стук их сердец. Единый, согласный, звучащий в унисон с пульсом Вселенной. Тогда я успокаиваюсь и вновь понимаю, за что сражаюсь».
3. Момент перед кульминацией, когда Ада и Юль отдыхают на Сонзе. Первый и последний миг безоблачного счастья для этих двоих, хех.
…Мы заплываем подальше в Океан. Вода на Сонзе плотнее, чем земная морская, не надо никаких усилий прилагать, чтобы оставаться на плаву. Мириады звезд сияют с совершенно чистого ярко-черного неба, в неизмеримых глубинах внизу звездочками мерцают ракушки и рой светящихся морских существ кружится водоворотом, как целая галактика, прямо под нами.
- Ох, - выдыхаю я. – Спасибо.
Юль улыбается.
«Полетели!»
Чем дольше вглядываешься в небо, тем больше звезд находишь. Они проступают из тьмы одна за одной, и, кажется, эта безграничная тьма лишь призрак, и, если зорко посмотреть сквозь нее, поймешь, что Вселенная на самом деле целиком состоит из света. Океан что-то бормочет глубоко-глубоко под нами – еще одна бездна, только не холодная и далекая, а близкая, теплая, ласковая. И мы качаемся между этими безднами, между землей и водой, вместе.
4. Опять психотравмирующий момент... В общем, "солнечный колодец" Ады. Выбирала между ним и ммм... постельной сценой с Аратой, там тоже хорошо вышло (верный знак, что хорошо вышло: несколько читателей признались, что им после этой сцены хотелось помыться). Но в "колодце" переходы от реальности к бреду круто получились. И ваапче.
Рука замирает в сантиметре от чаши и тяжелеет, тяжелеет, пока не падает на пол, как чужая. Вода покачивается от этого движения, такая близкая, прохладная. Я чувствую ее свежий чистый запах в пересушенном воздухе колодца, это сводит с ума. Боже, ну что такого? Я сейчас выпью воду, а приказ, скажу, начну исполнять завтра. А завтра придет Юль и вытащит меня отсюда. Ну, а если не придет… боже, разве мало людей мое сердце уже погубило? Это всё временно. Я отрекусь от гадкой клятвы, как только появится возможность.
- Можешь обдумывать предложение, сколько хочешь, - милостиво разрешает Вестник. Запустить бы в него чем, да руки ослабли. – Но если пьешь воду, следом исполняешь приказ.
- Что-то велика цена для такого подарка!
- Этот подарок – жизнь!
Тут он прав. День клонится к закату, но следующий я не переживу, нет, не переживу! Вестник уходит, а чаша так и стоит, не опускается. От воды поднимается пар. Нужно решать, не то и ее, как меня, сожрет ненасытное аонийское солнце. Впрочем, что решать? Выпить и все! Жизнь дороже.
Хватаю чашу, и тут приходит понимание: неужели, Верховный так быстро меня сломал?! А я и не заметила, как сломалась… Вместо того, чтобы выпить, я быстро, пока не передумала, переворачиваю чашу. Вода впустую выливается на пол. От лужи валит пар, она испаряется также быстро, как ночная тень исчезает в свете фонарика. Заплакать бы от бессилия, да слез тоже нет, испарились. Я отворачиваюсь к стене. Скоро прохладной шалью на горящие плечи опускается вечерняя тень и одновременно с ней вдруг разгорается маленький теплый огонек в груди, словно Юль со мной. В ушах шумит… Кажется, это сонзианский океан? Вновь мириады звезд в небе и водоворот огоньков под нами, а мы качаемся на волнах меж двух бездн, рука в руке. Я засыпаю… или проваливаюсь в обморок, это я уже перестала различать. Вода шумит сильнее, звезды кружатся вверху, внизу, вокруг нас, разлетаются брызгами, как хрустальные шарики люстры в Институте Мозга. Юль прижимает меня к себе, крепко. Я чувствую его тревогу, она как оранжевый, полный жаром, дышащий жаром уголь в костре.
«Жди, держись», - умоляет Юль. Но его зов слабее, слабее, шум воды заглушает его. Во сне кажется, вода льется со стен на дно колодца, я веду по ней ладонями, скольжу губами... но ловлю лишь шершавый прохладный камень. Забытие продолжается долго, я прихожу в себя от удара плети - луча солнца. Оно хлещет израненную спину, и еще, еще, не давая передохнуть. Я с трудом размыкаю глаза и понимаю: оно уже вовсю льется вместо воды в мой колодец.
Горло пересохло настолько, что не выходит даже скулить. Я ползу вдоль стены, спасаясь от расширяющегося овала света, и знаю: не уйти. Лицо перекосила гримаса рыдания. Где же мой бог? Где чудо спасения? Я царапаю стену, бессмысленно пытаясь вырыть норку и спрятаться от солнца. Боже, спаси меня сейчас! Ведь ты же можешь! У тебя есть Воля! Страшная, опасная Воля, но... пусть. Я все еще слишком человек. Я слаба.
5. Поединок Гиаса и Араты, ну. Когда-нить я его нарисую. Хз как, но нарисую)
Арата не торопится. Он спокойно отряхивается от песка, иногда поглядывая на небо и хмурясь. А я опять стискиваю край скамьи, да так сильно, что, кажется, останутся вмятины в камне. Молю Гиаса: «Вставай!» Сердце рвется на части, но я уже знаю, что не отчаюсь, больше не потеряю надежду. И тем обидней и страшней, вновь обретя силу, видеть, как давший ее тебе погибает без сил.
На губах Араты играет торжествующая улыбка. Выпрямившись, он ставит ногу Гиасу на открытую беззащитную шею и давит. У меня опять вырывается крик, теперь крик боли. Арена волнуется. Общий сдавленный: «Ох!» звучит куда сильнее, чем в начале боя.
Гиас пытается сдвинуть ногу Араты. Я трудно сглатываю, следя, как он упирается ступнями в песок, стараясь вывернуться, подняться. Никак. Ноги дергаются уже слабее, руки разжимаются, скользят. Арата делает знак страже, оцепившей периметр, и один в серебряном доспехе трогается к нему. Он несет энкар.
Пульс гулким колоколом бьется в висках. Я знаю, все уже кончено, но воспрянувшая надежда горит вопреки. Ум понимает: это наше очередное поражение, но сердце чувствует: победа. И, когда жар белой звезды в груди становится невозможно терпеть, я вскакиваю на ноги. Вставанием в поединках за божественный трон провожают проигравших героев. Когда встает вся Арена, в сердцах людей они остаются победителями.
Гиас замечает маленький красный огонек моего платья, он цепляется за него угасающим взглядом. Сзади накрывает холодная тень. Это явился Палач, чтобы доломать меня, усадить на место, но я, слыша протестующую боль в незаживших после кнута мышцах, расправляю плечи и вскидываю голову. Буду стоять, сколько смогу.
Опять шелестит что-то, а потом вся Арена вдруг вырастает, вздыбается, как непокорный зверь. Шелест, глубокий, сильный как целый океан проходит по ней. Это следом за мной поднимаются все. Все провожают Гиаса, как победителя. Что бы Арата ни делал дальше, победа ушла от него. Молву об этом ему всей своей Властью не заглушить.
Еще нравится пирушка у богов, волна на Сонзе, флешбек с футболкой "Боги Ао врут", но... 5 пунктов!)
По третьему тому любимые сцены сгруппировались ближе к гранд-финалу
1. Из всей части Тенты главными кажутся встреча братьев и костер и поцелуй Ады и Гиаса. Но в обеих этих сценах, как в сцене выстрела в 1 томе чего-то не хватает или что-то фальшивит. В общем, чего-то не того... Поэтому выберу короткий, но симпатичный момент, когда Гиас думал, что сражается с тенью Линце. Там все гармонично звучит. ...Пусть даже Ада облажалась, и буквально через полчаса настоящий Линце чуть не прикончит брата)
Гиас упрямо шагнул вперед, приготовив клинок, и встречу вылетела тонкая сияющая фигура, вооруженная копьем. Стремительный замах – удар. Гиас едва успел принять его на клинок, отвести. Наконечник ушел в сторону, пропал во тьме, и тут же древко ударило в голову, по уху, вскользь.
Гиас сжал рукоять покрепче, как на первой детской тренировке, неуверенный, что пальцы не предадут, не испугаются в опасный момент. Свист копья… Он отскочил – не достало. Скользнул вбок, почти перехватил древко, но противник ушел. В липкой как смола тьме его глаза светились белым… или то были пустые, наполненные сиянием Тенты глазницы? Копье вновь пошло в атаку. Гиас едва успел уйти в сторону, наконечник звякнул о стену. Теперь он перехватил древко, вырвал копье и заломил противнику руку за спину, грубо, чтобы плечо вышло из сустава.
Противник молчал. Он рванулся, окончательно вывихнув себе руку, но Гиас ухватил его за волосы, уже зная, что они окажутся удобно длинными. Дернул ему голову назад и всадил разящий клинок между лопаток.
Враг болезненно охнул – или послышалось? - и сияние из его тела ушло. Гиас разжал хватку, но тела уже не было, липкая тьма сочилась сквозь пальцы.
Руки дрожали. Грудь расперло слишком долго сдерживаемое рыдание. Гиас вдыхал, вдыхал, чтобы прогнать спазм, сдавивший горло, но спазм не проходил. И воздуха было все еще мало для разбушевавшегося сердца.
Это не убийство – это освобождение. Не убийство, а освобождение… Освобождение…
Подошла Ада, пятно света от ее налобного фонаря осветило пустые камни. Гиас вздрогнул, когда она осторожно коснулась его плеча.
- Ты думаешь, последней была тень Линце? – тихо спросила землянка.
Он прерывисто вздохнул – сказать ничего не смог.
- Это не мог быть он. Я давно хотела тебе сказать…
- У него было копье. Линце обожал драться копьем, – голос, наконец, прорезался.
- Один на всем Ао? Гиас…
- Длинные волосы… - голос опять пропал.
- Я читала, при Первом и в начале правления Второго смертным мужчинам дозволялось носить длинные волосы. Гиас, это не мог быть Линце. Если Ниис действительно взял в плен его суть, он не смог бы направить его в бой против тебя, как других. Так же, как тень Эдолы нельзя заставить калечить, а не лечить! Ни зависти, ни злости к тебе, за которые мог бы зацепиться владыка Тенты, никогда не было в Линце. Я сердце, я знаю. Он не поднял бы на тебя оружие.
- Думаешь?
- Уверена.
Ада давно могла убрать руку с его плеча, но держала. В липкой тьме Гиас нащупал ее пальцы и сжал.
- Идем дальше, - это, благодаря ей, он смог сказать уже совсем спокойно.
2. Побег ЭриЛа от Араты внезапно. Ну, враг моего врага- мой друг))) + оч.хотся глянуть на летсо Гиаса, когда он узнает, что великого-могучего Верховного победил какой-то ботаник-задохлик)
«Действуй сейчас!» - вновь взвизгнуло в ушах.
ЭриЛ коснулся пульта, зажигая сразу множество значков. Поднять сюда боевую машину, перекрыть третий, седьмой и двенадцатый тоннели, отворить девятый. Родной Город откликнулся мгновенно, легко и тоже будто радостно. Темно-синее пятно бесшумно поехало под полом к выходу наверх. Одновременно с этим закрылись арки, запечатав охранявшую зал управления стражу.
- Что ты сделал?! – тихо, бешено спросил Арата. Глаза он уже открыл, взгляд так и бегал по полю символов. Огромные, но бессильные руки бестолково завозились по пульту, пальцы нажимали все подряд. Потом сжались в кулаки, ударили. Глубокие трещины прошли через пульт, правый край откололся, повис на разноцветных проводках. Но темно-синяя овальная капсула малой боевой машины Эскамара уже была здесь. Поднявшись по короткому тоннелю перехода, зависла перед ними. На стене загорелась панель дистанционного управления.
ЭриЛ кинулся к остаткам пульта, коснулся нужной зоны. Арата, яростно взревев, отшвырнул его на пол. Двинулся на нового главного врага: будто целая гора рушилась, хотела раздавить. ЭриЛ инстинктивно заслонился от удара. Тут боковые панели боевой машины раздвинулись, выпустив оружие. Лучи ударили в пульт, в стены, в Арату… ЭриЛ проворно отполз с их пути. Пальцами наткнулся на шар-контейнер, выкатившийся из одеяния иномирянина. Еще одна частица Первосилы мира Ао. Великолепно!
Четыре, три, два, один… Перезарядка!
Орудия заглохли. ЭриЛ уложил шар в складку мантии и кинулся к машине. Отомкнул замок на двери отпечатком и проскользнул внутрь. Из кабины бросил взгляд в зал. Остатки пульта застыли посредине - холмик расплавленного стекла. Арата лежал за ним. Лучом ему отняло руку, проело дыру в боку. Но он дышал, шевелился: уцелевшей рукой царапал драгоценные камни на оплечье. Вот ведь живучий!
Орудия накопили заряд. ЭриЛ развернул машину и ударил по страже, подбегавшей из дальних коридоров. Превратив их в груду расплавленного металла и обугленного мяса, двинул в девятый тоннель.
3. Предсказанное с первой главы 1 тома прощание Ады и Юля.
Последнее прикосновение губ – легкое, скользящее. Или это ветер мазнул? Но Юль не уходит. Прижимается лбом ко лбу и так молча стоит. Я слышу его дыхание, тяжелое, рваное, будто ему очень больно… Или это кровь шумит в ушах?
Потом он отодвигается, отступает на шаг. Но не уходит все равно. Смотрит на меня, чувствую пронзительный золотой взгляд. Или это солнце смотрит сквозь листву?
Я не слышу, когда Юль уходит. Вот вроде бы шаги прочь… или это ветер играет травой? Не хочу отпускать дерево. Слиться бы с ним навсегда, чтобы в любой ситуации держать гордую прямую осанку и радостно принимать в ладони–листья подарки солнца. Не хочу открывать глаза. Им откроется совсем другой мир, в котором не будет Юля.
Но… жизнь продолжается, я сама это недавно сказала. Я разжимаю закостеневшие пальцы, открываю глаза. Тот же зелено-золотой лес. Океан листвы шумит вверху, напевает песни ветер. И Юля нет. Он остался там, в прошлом, отступив всего на шаг. Но это расстояние обратно не перейти. Постепенно я забуду в яви его лицо, как забыла лицо мамы. Лишь во снах буду вспоминать... И я буду жить, а он нет. В этот раз не Юль унесся от меня ветром - я унеслась от него. Я для него стала ветром. Он пропустил меня между пальцев и отпустил… в будущее.
4. В финале можно много-чего выбрать. И поединок за Волю, и финальные слабоумие и отвагу в исполнении Ады. Но выберу Линце и Ису, ибо это было внезапно и сложновообразимо, но мне нра.
Древнейшая молчала. Поняла ли она его безмолвный вопрос: останешься со мной таким, или просто испугалась, как Ада? Вспомнив, как неосознанно меняется голос землянки, когда она близко видит его лицо, Линце потянулся за повязкой. Иса остановила его руку.
- Нет! – хрипло крикнула хищной птицей. – Не закрывайся!
- Почему? Разве приятно это видеть? Скажи, что приятно – соврешь. Или ты еще безумнее, чем все думают?
- Люди так ценят глаза, потому что видят в них свое отражение, - медленно сказала богиня. - Люди любят любоваться собой. А глаза отражают их так, как им нравится. Твой же взгляд отражает им черноту правды, ту, что у каждого на дне, ту, что они боятся… Не закрывай эту тьму от них! Пусть боятся, но видят свою правду!
Она вдруг приблизилась, Линце не успел засечь шаги – просто окутала собой, как облаком: ароматами, теплом, смехом. Горячие ладони заскользили по спине.
- Много отметин, знаю. И ты не любишь, когда их трогают, - забормотала Иса. – Шрамы помнят боль, дичатся… Ничего, - на сей раз ее губы скользнули по следу от энкара на животе. Линце вздрогнул.
- Ничего-о… Я их все приручу однажды. Мы их приручим! – пропела богиня Безумия.
5. Эпилог. Снова фиг знает, как это рисовать, просто нравится)
Вот только, мир, в котором будешь жить ты, навеки потеряет меня. Я проживу дольше большинства землян, но я не бессмертна. И если ты однажды вспомнишь обо мне, наверное, тебе вдруг станет очень больно… Но ты тогда не плачь, не кричи, а подумай о великих вселенских потоках. В том новом мире я буду давно мертва, но весь мир со всем его волшебством будет перед тобой. И когда в путешествии по нему тебя подхватят потоки Веры, Надежды, Мечты, когда бурная река Любви захлестнет вновь с головой, знай: я буду в них с тобой. Буду плыть рядом, буду обнимать тебя. Там, в реках Любви, Надежды, Веры, ты всегда будешь моим. А я буду жива в тебе – тоже всегда, потому что на самом деле нет ни времени, ни жизни, ни смерти, только движение. Только бег к вечно убегающему вдаль горизонту. Только ветер…»
Она говорит это, и его вдруг охватывает необычайное волнение. Так и кажется, сейчас силой нальется тело, и он вскочит! Но – ничего, слишком рано для этого. Он неподвижен, как это огромное дерево, даже волосы его вросли в ветви, проросли листвой… Только в пустой чистой памяти высверкивают обрывки, клочки: разлетающиеся хрустальные шарики, звездная бездна океана, качающая их сплетенные руки, горькая пыль на губах. Это было? Это будет? Это есть?!
Он думает, она больше ничего не скажет, но голос шепчет едва слышно.
«Ну, вот и попрощались. Теперь мне по-настоящему легко. Только сомнение мучает. Вредное земное сомнение, - она смеется. – Что, если пустоте я все это говорила? Ты так ни разу и не откликнулся... Что, если тебя нет?»
Последний вопрос он понимает без слов: в нем знакомое удивление, ожидание и надежда. Это такой смешной вопрос, что грудь его дрожит от беззвучного хохота. Ветер разметывает последнюю тучу пыльцы, и из черноты колодца выглядывают звезды. Он будет глядеть на них каждую ночь, пока окошко не затянет листва, а потом долго, эпохи и эпохи, ему останется только спать и грезить. Пока не наступит час нового рождения.
«Глупышка, конечно, я есть», - все же посылает он туда, в колодец, к звездам. Неизвестно, услышит ли она, прочтет ли верно в шуме ветра и шелесте трав, но – вдруг поймет, поверит?
«Я обязательно есть».