Сёстры и братья
Автор: Мария РовнаяПрелюбопытный флешмоб начала Александра Лэнг ко Дню сиблингов: https://author.today/post/369009
Братья-сёстры, их взаимоотношения – неисчерпаемый источник тем, проблем и сюжетов меж полночью Каина и Авеля и полднем гномов в «Ларе-и-т’аэ» обворожительной Элеоноры Раткевич.
Арамейльский университет предоставляет общежитие приезжим людям и эльфам.
– ...Почему общежитие только для людей и эльфов? Разве гномы из других мест не могут учиться в Арамейле? Так почему же приезжим гномам такая немилость?
– Потому что приезжих гномов не бывает, – пояснил Лоайре.
– Да? – заинтересовался Аркье. – А кто у них тогда бывает?
– Родственники, – изрек Лоайре с таким видом, словно бы это и впрямь все объясняло.
Это родством гномы считаются кланами – а живут, где придется. Даже в самом малом поселении на полторы сотни душ беспременно найдется хоть кто-нибудь из твоего же клана. Чтобы гном среди гномов да родню не сыскал – не бывает такого. А если ты того же клана гном, значит, родственник. Разве можно допустить, чтобы родственник вдруг в общежитие подался, как неродной?
Клан, надёжная сеть спасительных связей, идеал заботы и защиты – это просто сёстры и братья. У каждого гнома, у его родителей, дедов и бабушек, прадедов и прабабок.
Для героев моих «Семейных сцен» клан – мир. И, разумеется, родные, единокровные, двоюродные и прочие сёстры и братья.
В ухо Фалине ткнулся мокрый холодный нос.
– Ой, нет, – она попыталась, не просыпаясь, затолкать Барбароссу обратно под одеяло. – Барсик, ещё немножко...
Барбаросса темпераментно облобызал её, придерживая передними лапами за щёки – чтоб не увернулась.
– Я тебя тоже люблю, только отстань, – молила Фалина, заслоняясь от его языка и щекочущей ей нос бороды. – Ну, хватит... Дай поспать, собаканая собака!
В прихожей звякнул поводок. Барбаросса сорвался с тахты. Заботливая рука тихонько притворила за ним дверь. Фалина свернулась клубочком и нырнула вдогонку за уплывающим сном.
В ласточкином гнезде за окном в три глотки грянули птенцы: кто-то из родителей принёс первую муху. Журавль деликатно, но настойчиво постучал клювом по плечу Фалины и потянул с неё одеяло. Она с обречённым вздохом нашарила на ночном столике кнопку магнитофона.
– Доброе утро, Фай, – как всегда, ласково дохнула ей на ухо Эсфирь.
– Доброе утро, Тирин, – спросонок ответила Фалина.
И толчком проснулась окончательно. Что за чёрт? Сестра уехала только вчера, а она уже соскучилась до слуховых галлюцинаций?
Магнитофон исправно струил переливы Шанхайского концерта. Фалина вернула запись к началу. И, до слёз истаяв нежностью, снова услышала тихое: «Доброе утро, Фай».
Доброе. Ах, какое чудесное утро ты подарила мне через тридевять земель, Тин...
– Ой, нет, – она попыталась, не просыпаясь, затолкать Барбароссу обратно под одеяло. – Барсик, ещё немножко...
Барбаросса темпераментно облобызал её, придерживая передними лапами за щёки – чтоб не увернулась.
– Я тебя тоже люблю, только отстань, – молила Фалина, заслоняясь от его языка и щекочущей ей нос бороды. – Ну, хватит... Дай поспать, собаканая собака!
В прихожей звякнул поводок. Барбаросса сорвался с тахты. Заботливая рука тихонько притворила за ним дверь. Фалина свернулась клубочком и нырнула вдогонку за уплывающим сном.
В ласточкином гнезде за окном в три глотки грянули птенцы: кто-то из родителей принёс первую муху. Журавль деликатно, но настойчиво постучал клювом по плечу Фалины и потянул с неё одеяло. Она с обречённым вздохом нашарила на ночном столике кнопку магнитофона.
– Доброе утро, Фай, – как всегда, ласково дохнула ей на ухо Эсфирь.
– Доброе утро, Тирин, – спросонок ответила Фалина.
И толчком проснулась окончательно. Что за чёрт? Сестра уехала только вчера, а она уже соскучилась до слуховых галлюцинаций?
Магнитофон исправно струил переливы Шанхайского концерта. Фалина вернула запись к началу. И, до слёз истаяв нежностью, снова услышала тихое: «Доброе утро, Фай».
Доброе. Ах, какое чудесное утро ты подарила мне через тридевять земель, Тин...
Они подобрали волосы, вдвоём встали в ванну, мыльной пеной и душем смыли друг с друга долгую ночь. Потом наполнили бак и – «Р-раз, два, взяли!» – с восторженным визгом обрушили на себя тридцать литров прохладной благоухающей воды с лимоном, мятой и розмарином.
Из зыбкой глубины трельяжа вышли, сияя нагими телами – солнечным и лунным – две невысоких девушки.
– А говорят, нельзя смотреться вдвоём в одно зеркало, – наставительно сказала Фалина отражению сестры. – Плохая примета.
– А что будет?
– Влюбимся в одного мужика.
– М-м... – Эсфирь озабоченно сдвинула брови. – Понедельник-среда-пятница тебя устроят? А я возьму вторник-четверг-субботу.
– А воскресенье?
– Ну отдохнуть-то от трудов праведных ему надо?
– Тинка, ты безнравственная, аморальная, распутная рыжая ведьма, – определила Фалина, сопровождая каждый эпитет поцелуем.
– Ага, – благодушно согласилась Эсфирь.
Из зыбкой глубины трельяжа вышли, сияя нагими телами – солнечным и лунным – две невысоких девушки.
– А говорят, нельзя смотреться вдвоём в одно зеркало, – наставительно сказала Фалина отражению сестры. – Плохая примета.
– А что будет?
– Влюбимся в одного мужика.
– М-м... – Эсфирь озабоченно сдвинула брови. – Понедельник-среда-пятница тебя устроят? А я возьму вторник-четверг-субботу.
– А воскресенье?
– Ну отдохнуть-то от трудов праведных ему надо?
– Тинка, ты безнравственная, аморальная, распутная рыжая ведьма, – определила Фалина, сопровождая каждый эпитет поцелуем.
– Ага, – благодушно согласилась Эсфирь.
Благословенную тишину утреннего сна разорвал петушиный клич.
– Убью гада, – прорычал Дюк. Метнул на звук подушку. Что-то громко упало.
– Сам тихо! – верещал гад, хлопая крыльями. – Я пришёл! К тебе с приветом!
– Буди, буди их, Архимедушка, – ласково подначила за дверью Ма.
По комнате, отдувая шторы, гулял весёлый холодный ветер. Стрелки на стенных часах вытянулись в жёсткую вертикаль, в восклицательный знак: «Пора!» Дим беспардонно спал, зарывшись носом в подушку.
Дюк стянул с брата одеяло, встал на голову, сложился в перевёрнутую падмасану и попытался наполнить грудь праной, думая о светлом и радостном.
В соседней комнате под аккомпанемент папиных проклятий с грохотом и стоном рухнула арфа.
«После этого вёсла не считаются», – довольно умозаключил Дюк.
– Ида, где мои трусы? – азартно выяснял за стеной Па.
– Вчера были на тебе.
– Так я же хочу, чтоб и сегодня!
Дюк поднял поверженные вёсла. Размялся немного, серией ударов удерживая их вертикально.
– Ма-ам! – взывала в недрах квартиры Алиса. – А ты не видела я тут приносила такую штуку наглядное пособие?
– И что? Тебе приспичило прямо сейчас его изучать? Георгий! Никодим! Кто-нибудь в этом доме выведет наконец собаку? Или мне нацепить на неё памперс?
– Щас, Ма! – пообещал Дюк. Убрал вёсла в угол. Выдернул из-под Дима подушку и простыню. Дим искусно прикинулся мёртвым.
– Землетрясение! – рявкнул Дюк, огрев его подушкой. – Спасайтесь!
– Кто не успел тот опоздал! – вторил Архимед, благоразумно летая кругами под потолком: в движущуюся цель попасть труднее.
Дим обнаружил некоторые признаки жизни – почмокал губами и промычал что-то вроде: «А хоть бы и астероид...»
– Ладно, – свирепо ухмыльнулся Дюк. – Приступаем к водным процедурам.
И потащил брата за ногу с дивана.
– Не фиг! Сегодня не мой день! – отлягиваясь, взвыл Дим. – У меня понедельник-среда-пятница!
– Это ты с деканом договаривайся. А мне до фени. Вывожу мебель.
– Нет, не вывозите! – истошно цеплялся за ложе Дим.
– Как не вывожу, – Дюк, дёрнув посильнее, поволок его к двери вместе с диваном, – когда именно вывожу.
– No pasarán! – держался до последнего Дим.
– Ça ira, – бодро возразил Дюк.
Дим гибко сменил тактику:
– Зависть – смертный грех.
– Ничего личного, – отмёл Дюк. – Сегодня твоя очередь выводить Шнырька.
Шнырёк за дверью громогласно подтвердил. Дим ввёл в бой орудие главного калибра:
– Человек для собаки или собака для человека? Если мы рассмотрим возникающую антиномию с точки зрения arbitrii liberi...
Разглагольствуя, Дим отвлёкся и слегка ослабил хватку. Дюк немедленно отодрал его от дивана. Поставил вертикально, точно весло. Продемонстрировал внушительный кулак:
– А argumentum baculinum не хочешь?
Дим отрицательно хмыкнул, мотнув головой.
– Тогда иди с собакой.
– А вот если бы я был старшим, – проникновенно завёл Дим, – я бы младшего не истязал. Я бы сам пса выгуливал.
– Ну? Так в чём дело? Я тебе это и предлагаю.
– Ой, а это что такое?! – донеслось из кухни. – Коганы! Чья это освежёванная голова?
– А-а, Ма, это моя.
– А что тогда у тебя на плечах?
– Ма, я же говорила: это муляж, наглядное пособие...
– Лиса, ну ты бы ещё скелет сюда притащила!
– Ой, Мамочка, можно? Да? Можно?
– Лёва! Ты слышишь? Закрой книгу и немедленно перевоспитай свою дочь! И тех лодырей заодно!
– Пожалуй, я таки на время слиняю, – струхнул Дим. – Хоть бы и с собакой.
– Ага! Теперь понял, что я пекусь исключительно о твоём благе? – уел любящий брат. – Э! Положь, где взял! Это мои джины!
– М-м... А мои где?
– Semper idem, – фыркнул Дюк.
В четыре руки привычно перешмонав комнату, они отыскали почти все предметы туалета. Вот только носков оказалось три.
– Бросим жребий? – предложил Дим.
Дюк дал ему по шее, нашёл чистую пару, глянул на часы и, охнув, помчался в ванную.
– Убью гада, – прорычал Дюк. Метнул на звук подушку. Что-то громко упало.
– Сам тихо! – верещал гад, хлопая крыльями. – Я пришёл! К тебе с приветом!
– Буди, буди их, Архимедушка, – ласково подначила за дверью Ма.
По комнате, отдувая шторы, гулял весёлый холодный ветер. Стрелки на стенных часах вытянулись в жёсткую вертикаль, в восклицательный знак: «Пора!» Дим беспардонно спал, зарывшись носом в подушку.
Дюк стянул с брата одеяло, встал на голову, сложился в перевёрнутую падмасану и попытался наполнить грудь праной, думая о светлом и радостном.
В соседней комнате под аккомпанемент папиных проклятий с грохотом и стоном рухнула арфа.
«После этого вёсла не считаются», – довольно умозаключил Дюк.
– Ида, где мои трусы? – азартно выяснял за стеной Па.
– Вчера были на тебе.
– Так я же хочу, чтоб и сегодня!
Дюк поднял поверженные вёсла. Размялся немного, серией ударов удерживая их вертикально.
– Ма-ам! – взывала в недрах квартиры Алиса. – А ты не видела я тут приносила такую штуку наглядное пособие?
– И что? Тебе приспичило прямо сейчас его изучать? Георгий! Никодим! Кто-нибудь в этом доме выведет наконец собаку? Или мне нацепить на неё памперс?
– Щас, Ма! – пообещал Дюк. Убрал вёсла в угол. Выдернул из-под Дима подушку и простыню. Дим искусно прикинулся мёртвым.
– Землетрясение! – рявкнул Дюк, огрев его подушкой. – Спасайтесь!
– Кто не успел тот опоздал! – вторил Архимед, благоразумно летая кругами под потолком: в движущуюся цель попасть труднее.
Дим обнаружил некоторые признаки жизни – почмокал губами и промычал что-то вроде: «А хоть бы и астероид...»
– Ладно, – свирепо ухмыльнулся Дюк. – Приступаем к водным процедурам.
И потащил брата за ногу с дивана.
– Не фиг! Сегодня не мой день! – отлягиваясь, взвыл Дим. – У меня понедельник-среда-пятница!
– Это ты с деканом договаривайся. А мне до фени. Вывожу мебель.
– Нет, не вывозите! – истошно цеплялся за ложе Дим.
– Как не вывожу, – Дюк, дёрнув посильнее, поволок его к двери вместе с диваном, – когда именно вывожу.
– No pasarán! – держался до последнего Дим.
– Ça ira, – бодро возразил Дюк.
Дим гибко сменил тактику:
– Зависть – смертный грех.
– Ничего личного, – отмёл Дюк. – Сегодня твоя очередь выводить Шнырька.
Шнырёк за дверью громогласно подтвердил. Дим ввёл в бой орудие главного калибра:
– Человек для собаки или собака для человека? Если мы рассмотрим возникающую антиномию с точки зрения arbitrii liberi...
Разглагольствуя, Дим отвлёкся и слегка ослабил хватку. Дюк немедленно отодрал его от дивана. Поставил вертикально, точно весло. Продемонстрировал внушительный кулак:
– А argumentum baculinum не хочешь?
Дим отрицательно хмыкнул, мотнув головой.
– Тогда иди с собакой.
– А вот если бы я был старшим, – проникновенно завёл Дим, – я бы младшего не истязал. Я бы сам пса выгуливал.
– Ну? Так в чём дело? Я тебе это и предлагаю.
– Ой, а это что такое?! – донеслось из кухни. – Коганы! Чья это освежёванная голова?
– А-а, Ма, это моя.
– А что тогда у тебя на плечах?
– Ма, я же говорила: это муляж, наглядное пособие...
– Лиса, ну ты бы ещё скелет сюда притащила!
– Ой, Мамочка, можно? Да? Можно?
– Лёва! Ты слышишь? Закрой книгу и немедленно перевоспитай свою дочь! И тех лодырей заодно!
– Пожалуй, я таки на время слиняю, – струхнул Дим. – Хоть бы и с собакой.
– Ага! Теперь понял, что я пекусь исключительно о твоём благе? – уел любящий брат. – Э! Положь, где взял! Это мои джины!
– М-м... А мои где?
– Semper idem, – фыркнул Дюк.
В четыре руки привычно перешмонав комнату, они отыскали почти все предметы туалета. Вот только носков оказалось три.
– Бросим жребий? – предложил Дим.
Дюк дал ему по шее, нашёл чистую пару, глянул на часы и, охнув, помчался в ванную.