Поговорим о поцелуях?
Автор: BangBangВесна головушку кружит, что ли? )) Да, был флешмоб год назад "Первый поцелуй". Но это когда было... А сейчас давайте поделимся всякими. Первый поцелуй. Последний. Желанный. Противный. Нежный. Запретный. Прощальный. Невинный. Официальный. Церемонный. Материнский. Жестокий. Дружеский. Иудин, в конце концов!
Поцелуи из романа "Кицунэ":
Наконец, она замирает напротив него в воде. Медленно приближает лицо так, что он чувствует на губах ее дыхание. Луи осторожно касается ее, притягивает к себе и целует. Неторопливо, нежно. Влажные теплые губы приоткрываются навстречу, отвечают на ласку. Боже, он ждал этого тысячу лет! Сердце срывается с цепи и отправляется в какой-то свой сумасшедший крестовый поход.
Он целует снова и снова, уже жадно, напористо, взахлеб. Она обвивает руками его худое тело, льнет, мокрые пальцы пробираются вверх по шее на затылок, ласкают крупно завивающиеся от воды пряди, спину, угловатые лопатки. Остренький язычок чертит дорожку от губ, по подбородку, вниз на шею. Обводит узор выколотой там тату. У Лу не получается сдержать стон.
А потом она утягивает его под воду и они не размыкают губ, пока сердце не начинает рваться из груди, а нехватка воздуха чуть не разрывает легкие. Они выныривают, жадно вдыхая, стискивая друг друга до боли. Мир залит летним солнцем. Над полем дрожит зной. Капли воды блестят на прядях намокших волос бриллиантами.
Когда они заканчивают, в автобусе наступить некуда. Том переводит дух и говорит без особой надежды на успех:
— Черт, я надул пару миль резиновых изделий. Думаю, один поцелуй заработал?
Кит не отвечает ничего. Она тянется к нему через кресло, берет его лицо в ладони, и ее губы прижимаются к его губам на несколько томительно долгих секунд. Они пахнут резиной. Но это, черт подери, поцелуй… ее поцелуй. Самый настоящий, которого ей тоже захотелось. Тому кажется, что сердце сейчас просто лопнет…
Она уже разулась, сняв одну перчатку, и теперь стягивает вторую, помогая себе зубами. Он больше не может сдерживаться. Сдергивает перчатку, буквально вытряхивает ее из пальто и впивается в шею, чуть выше ключицы, грубым поцелуем. Она даже вскрикивает. Он отстраняется, оценивает расплывающийся на нежной коже синяк. Отлично…
В продолговатых кошачьих глазах мелькает удивление. Прижимает ее к себе, тонкие сильные пальцы стискивают тело, сдергивают одежду рывками. Ткань трещит. Целует шею, плечи взасос, оставляя багровые отпечатки. Она ахает, тянется к его губам, чтобы успокоить лаской, но он удерживает ее, сомкнув пальцы на горле. Растерзать… изнасиловать… стереть грубыми прикосновениями оставленную другим мужчиной память. Он толкает ее на диван. Вот теперь в ее глазах испуг. Отлично!
Хэнк судорожно сглатывает, пытаясь не смотреть. Боже… что она надумала?
— Боже, что ты надумала? — бормочет он, когда она снова обвивает его, как хмель, утягивая к большой кровати. Но ее губы — восхитительные, сладкие — слишком заняты, чтобы отвечать словами. Ее мужчины поднимаются следом, уже обнаженные. Возможно, они уже делали это… пока Кит не озарила новая идея.
— Сте-е-ерва… — выдыхает Лу ей в затылок, впиваясь губами в ее шейку. Том кусает ее за мочку, вынуждая оторваться от Хэнка и поцеловать его. Хэнку кажется, что его сердце сейчас просто разорвется на тысячу кусков от этого резонанса. Но… эти трое знают, что делают… ему остается только играть по предложенным правилам. Он и этому рад. Он и не думал…
Из "Дороги" и "Берега мертвых":
Человек, чья голова лежит у меня на коленях, с трудом разлепляет запекшиеся губы и еле слышно шелестит:
— Уходи… мне все равно конец. Только… не дай мне стать одним… из них… Пожалуйста…
Стена дома под моей спиной холоднее льда, или мне так только кажется? Гарь от пожарища забивает горло, где-то над головой рвет темное небо винтами военная вертушка. Я понимаю, что он прав, группа не станет тащить умирающего дальше… Бинты промокли от крови насквозь: руки, ноги, торс — твари изорвали Арса в клочья. Его страшно лихорадит. Скоро он умрет и превратится в чудовище. А я… останусь совсем одна на совершенно чужом мне континенте.
— Прости меня… — прошу я, кое-как поднимаясь и опуская его голову на асфальт. Встав рядом на колени, осторожно касаюсь пылающей щеки губами. Иудин поцелуй, Иудин… Голос дрожит. Руки тоже. Тело совершенно чужое, онемевшее. Меня мутит, я перестаю слышать и осознавать, что происходит вокруг… Ты не станешь таким же, как эти… Я не позволю. Никто на нас не смотрит — все старательно отводят испуганные взгляды. Остаются только его миндальные косточки глаз, полные страдания. Я глажу Арса по лицу, поворачивая голову набок, потом сжимаю обычный кухонный нож обеими руками и изо всех сил всаживаю лезвие в висок. Звук, с которым нож пробивает кожу, мышцы, тонкую височную кость, перекрывает, кажется, даже грохот вертолета. Истерзанное тело содрогается и замирает, расслабленно вытянувшись. Я даже не смогу похоронить тебя по-человечески…
Прости, прости, прости!
Я смотрю как конвоир расстегивается, не сводя с меня прицела автомата. Ловкий какой, эквилибристы обрыдались бы сейчас от зависти! А не предложить ли ему неземное удовольствие, да и оттяпать в процессе хозяйство под самый корешок? Что же мне, мать его за ногу, делать?!
Выдавив самую сексапильную улыбку (уверена, на деле мою мурзилку просто перекосило), я обещаю сделать все, что он захочет, так как деваться мне некуда и я уже поняла, что лучше быть послушной. Но есть у меня одна маленькая причуда… Не мог бы он меня поцеловать перед этим делом, да как шаловливые французы, с язычком? И декольте майки вниз оттягиваю, чтоб кровь у тупня еще больше от башки отлила.
— Ах-ха. С язычком так с язычком, — соглашается он. — Руки давай сюда.
И быстро стягивает мои запястья ремнем. Ученый, видно… Грубо дернув меня к себе за узел, облапывает мой зад ручищами и впивается в губы поцелуем.
Боже, какая мерзость!
Переборов отвращение, открываю рот, позволяя его языку вломиться внутрь.
Мерзость! Мерзость! Мерзость!
Доли секунд растягиваются в тошнотворную вечность. Еще чуть-чуть… Вот теперь достаточно. Изо всех сил стискиваю челюсти, зубы впиваются в мягкую плоть и к отвратному вкусу его слюны примешивается соленый, торжествующий привкус крови. Кусаться я мастер, да, солнышко?
Хочешь заорать? Ну так ори, ублюдок, если получится… с откушенным языком. Но выходит только мычание, и когда он наконец с перекошенной, окровавленной рожей вырывается из капкана моих зубов, я немедля наношу ему удар лбом точно в переносицу, выплюнув следом и трофей вместе с кровавой слюной. Ты был прав — люблю царапаться. А кусаться еще больше.
Тяжелое дыхание… чавканье грязи под ногами. Это мое дыхание, мое… и его. Звуки погони все ближе, усталость наваливается… Оскальзываюсь, теряю равновесие. Йен крепко сжимает мою руку, помогая подняться. Все пошло не совсем так, как рассчитывали… Че-е-ерт! Я слышу рык Погонщика рабов — сам кинулся ловить. От его нежного голоска всех аллигаторов на милю вокруг контузит — всплывут брюхом кверху. Паника искажает симпатичную мордашку моего странного ангела-хранителя. А потом его взгляд натыкается на одиноко торчащее прямо из воды дерево, толстенное, в два обхвата. Оно все заросло мхом. Дерево как дерево… я и внимания бы не обратила, но Йен кидается к нему, разгребая лохматые плети, свисающие с ветвей, и через несколько секунд меня уже заталкивают в большое дупло, в котором испуганно мечется какая-то мелкая скользкая живность.
— Нет! — шиплю я, цепляясь за его руки. — А ты?!
Перемазанная грязью рожица с блестящими от адреналина глазами — всего в паре сантиметров от меня.
— Так надо, принцесса! Или оба пропадем! Все помнишь? Как ориентироваться? Куда идти? Иди домой, Блу, к любимым… Живи.
Его губы на миг прижимаются к моим, пальцы скользят по щеке в торопливом ласковом касании, и густой покров мха падает, укрывая меня от преследователей. А Йен с нарочитым шумом уводит погоню в другую сторону…
— А теперь уходи. Все кончено, Йен. Уходи, пока Джек добренький. И мне не поможешь, и сам зря пропадешь.
У парня перехватило дыхание, он замотал головой, кусая губы.
— Нет… я придумаю что-нибудь! Обязательно!
— Блу! — гаркнул пират, напоминая о времени.
— Мне пора. Прощай, — она выставила ладонь, легонько отталкивая парня от себя. Если он не уйдет сию секунду, она разрыдается на потеху этому мерзавцу… Вместе с Йеном Джек отрывал от нее последнее, что у нее оставалось в этом гребаном мире.
— Поцелуй меня! — взмолился он, прижимая ее руку к груди. Она помедлила секунду, пытливо глядя ему в глаза, и потянулась навстречу, приоткрыв нежные губы. Длинные ресницы дрогнули, опускаясь. Первое прикосновение пронзило его насквозь, как удар тока. Дыхание осеклось, сердце забилось как бешеное. Он дрожал, отвечая на поцелуй, касаясь ладонями обнаженной спины, такой теплой, шелковой, прижимаясь к нежным изгибам ее тела. Она не отстранилась, напротив, скользнула пальчиками по его шее в волосы на затылке, разбудив армию сладких мурашек. И Йен забыл обо всем — о пиратах, о гудящей на площади толпе, о зомбиапокалипсисе. Осталась только она: гибкое тело в руках, подающиеся под его напором сладкие губы, остренький язычок, дразнящий и тут же отступающий. Он тихо застонал, целуя сильнее, глубже, задыхаясь, стараясь поймать это ускользающее наслаждение, растянуть его, запомнить каждое прикосновение, запомнить ее восхитительный вкус… Ему хотелось остановить время.
— Так и быть, можешь ее трахнуть, я разрешаю, — ехидный голос пирата выдернул Йена в отвратительную реальность. Блу нежно коснулась его щеки — прощалась, и выскользнула из его рук. Кинула последний взгляд, такой печальный… Отвернулась. От шейки до нежных ямочек на пояснице сияли в темно-синей глубине космоса равнодушные звезды.
— Охрененно доброе утро, детка! — он улыбнулся до ушей, наблюдая за ее реакцией.
— Фу! — увесистый шлепок отбил его руку в сторону.
— Ну вот, — обиделся Монтеро, — я ей завтрак в постель, а она… Ты в курсе, что слишком капризная? Тебе не угодишь.
— Вот ЭТО завтрак?! Может, попробуем рыбы поймать? Голодать, конечно, приходилось, но чтоб вот такое жрать… Бр-р-р. Я тебе не Бэр Гриллс.
Есть хотелось ужасно, но питаться сырыми личинками?
— И грубая, — добавил Тьяго, проигнорировав ее слова. — Это чистый белок, между прочим. Б**ть, ты плохо обращаешься со мной с первой секунды нашего знакомства! Ударила меня ни за что. Порезала. Я тебя и пальцем не тронул, между прочим. Просто познакомиться хотел. Бесконечно дерзишь. И вот снова дерешься.
Пока девушка пыталась уловить настроение психопата: всерьез он это или придуряется, Ти быстро наклонился и поцеловал ее в губы. Нежное, почти невинное касание, но Блу все равно дернулась, уперев острие ножа ему в грудь, второй рукой стирая след прикосновения, который пах фруктовым ромом и табаком.
— Скверно, — цыкнул пират и отправил личинку в рот. «Спасибо, что именно в таком порядке», — подумала девушка. Хотя, кто знает, может, он уже позавтракал? Буэ. Она села, натянув на колени подол футболки.
— Ка-а-айф… Мр-р-рям…
И Тьяго решился. Потянулся к ней, коснулся губами нежной кожи за ушком, спросил враз осипшим голосом:
— А так?
Ресницы удивленно распахнулись, она повернула голову, глянула на пирата, словно впрямь не ждала, что он попытается… У него аж дыхание осеклось, где-то там, в животе, стало щекотно и холодно. Хорошо, что тут в радиусе сотни футов ни одной чертовой пепельницы! Но не оттолкнула, не съязвила. «Давай же, б**ть, смелее!» — подбодрил Ти себя мысленно. Чего?! Он и смелее? С каких это пор? Да что за хрень вообще происходит?! Но на углубленный анализ ситуации времени не было. Поэтому, не придумав ничего лучше, он просто поцеловал ее еще раз — в щечку, и еще, добрался до губ, легонько прикусил нижнюю — пухлую, гладкую как шелк, сладкую от вина — кайф! А ей? Ей в кайф? Никакой кары не последовало и, приободренный, Тьяго поцеловал Блу уже в губы — плавно и так нежно, как только умел. Нащупал ее ладонь, легонько сжал, второй рукой коснулся волос над пирсингованным ушком, погладил — осторожно, словно боясь причинить ей хоть малейший вред. Поцеловал снова. Чертова робость никуда не делась, просто смешалась с вожделением в какой-то дикий коктейль, и сковывая, и подстегивая одновременно. Никогда раньше ничего похожего он не испытывал.
Блу наконец ответила на поцелуй, приоткрыв губы. Ти почувствовал дразнящее касание ее язычка, окатившее его жаркими мурашками, придвинулся ближе, обнял, поглаживая изящную шею, теплое плечо, узкую спину.
— Поцелуй меня, — требует Тьяго.
— Этого в уговоре не было, — парирую я.
— Вне уговора. Просто.
Тон меняется, уже не приказ, но просьба. Это сбивает меня с толку… Никогда не знаешь, чего ждать от этого парня… даже когда, кажется, наблюдала уже все его выкрутасы, какие только возможны.
— Так трудно? — спрашивает он. Ладно… увяз коготок — всей птичке пропадать. Я тянусь к его губам, касаюсь осторожно, вспоминая их вкус, то, какие они… ежесекундно ожидая жестокого укуса или чего-то иного, болезненного и агрессивного. Но Тьяго не проявляет инициативы, позволяя мне делать то, что я хочу, довольно долго, а потом его язык буквально вламывается мне в рот, грубо и страстно, добираясь чуть не до самых гланд, лаская так напористо, что я начинаю задыхаться от нехватки воздуха, покрываясь мурашками вся сплошь, с головы до ног. Ти почти распинает меня на двери, прижав к ней всем своим телом — горячим и мускулистым. На каждом качке судна оно ритмично прижимается ко мне, словно и корабль, чертов тезка, в сговоре со своим хозяином. Его зубы прикусывают мою нижнюю губу едва не до крови, вырывая из груди стон боли, и тут же он отпускает меня и говорит прерывисто и глухо:
— Уходи… если не хочешь меня. Забирай этого м**ня и уходи.
Хочу! Каждая клеточка моего тела кричит это. Хочу! Смети к чертям все, что там осталось, с проклятого стола, и возьми меня прямо на нем! Возьми так, чтобы я вообще забыла, как дышать!
Но горящие губы выговаривают только одно слово — почему?
— Потому что я не насильник. Забыла?
— Забыла… ты умеешь заставить забыть о себе все хорошее слишком быстро.
Он неожиданно шумно шмыгает горбатым носом и отступает назад. Пятится, пряча от меня взгляд. Я обвиваю его крепкую шею руками, целуя куда попало — в нос, в старый шрам, в губы, в зажмуренные глаза.
— Спасибо… Спасибо-спасибо-спасибо…
— Иди! — выстанывает он, силком разжимая мои руки и отстраняясь. — Иди уже, б**ть…
И я пользуюсь этим щедрым предложением, пока изменчивый как море сеньор Монтеро не передумал. Но от слов, которые он бросает мне в спину, у меня сжимается сердце:
— Дева Мария… Хотел бы я быть ТЕМ, ради кого ты готова на любую мерзость.
— Ну что, проголодалась? — спрашивает Йен. — Каро уж точно рад будет пожрать, ему, по-моему, смертельно скучно.
— Поцелуй меня, — вместо ответа прошу я.
— Что? — удивляется он.
— Про принцессу я пошутила. Хочу поцелуй, — повторяю я. Серо-зеленые глаза изумленно распахиваются. Длинные пальцы шустро сметают карты и фишки в сторонку. Йен придвигается ко мне вплотную, так, что я вижу каждую из золотистых крапинок, хаотично разбросанных по его хамелионистой радужке. Несколько долгих секунд он пытливо всматривается мне в глаза, словно ждет, что и это окажется очередной шуточкой, а потом ресницы опускаются и теплые губы, пахнущие лимоном и мятой, касаются моих губ. Нежно-нежно. Иначе, чем тогда, на площади после Игры. Сейчас никакой толпы, никакого проклятого Джека за спиной, никакого ужаса неминуемой разлуки. Меня никто ни о чем не просит, не требует, не подталкивает. Я делаю то, чего действительно хочу сама. Закрываю глаза, отдаваясь ощущениям от прикосновений его губ. Кончик языка мягко скользит, касаясь пирсинга в моей губе, обводя его, легонько подталкивая, возвращается обратно, лаская. Лейк имитирует, паршивец. Приятно… до мурашек. Отвечаю на поцелуй. Йен притягивает меня ближе, положив руку на талию, второй поглаживая волосы, скулу, приподнимая лицо. Шарик в его языке тихонько звякает, касаясь моих зубов. Легонько прикусываю штангу, и он замирает, и даже дышать, кажется, перестает, отдавая мне инициативу. М-м-м… кайф. Немножечко дразню парня и возвращаю ему свободу, заканчивая затянувшийся поцелуй. Это просто чудесно. Так меня целовали тысячу лет назад… однажды.
— Штанга мешает? Снять? — прерывисто дыша, спрашивает Йен. Качаю головой:
— Нет, не нужно. Мне нравится.
Восприняв это как поощрение, он снова тянется ко мне, но я мягко отстраняюсь:
— Благодарю, месье Рансоннет, ваш карточный долг погашен.
Он с явной неохотой выпускает меня из объятий. Машинально прикусывает нижнюю губу, облизав ее. Вздыхает. Как будто у меня сердце не скачет гуттаперчевым мячиком, ага…
Аола и Том из "Патронуса Тома Реддла":
Том проводил мисс Меровинг до ее комнаты в когтевранской башне и поцеловал на прощание прохладные пальчики, задержав их в своей руке, может, чуть дольше, чем велели приличия.
— Доброй ночи. Спасибо за чудесный день… Аола.
— Это вам спасибо, Том… — она ласково посмотрела на него, положила ладонь ему на плечо и быстро чмокнула в щеку. — Надеюсь, в воскресенье вы так же составите мне компанию?
— Да, конечно, миледи… — пробормотал он, сраженный этим нежным прикосновением. Никто, никогда за все шестнадцать лет жизни не целовал еще Тома Марволо Реддла. Ни разу. Ни в щеку, ни в макушку, как это делают любящие, но вечно занятые матери, поймав своего непоседливого сорванца за обедом или уроками. Ни тем более в губы. Некому было.
Незатейливая ласка так ошарашила его, что Аола давно уже скрылась за тяжелой дверью с орлиной головой, а он все стоял, оцепенев, прокручивая в голове этот упоительный момент. Даже руку к щеке прижал, будто поцелуй мог вспорхнуть и улететь как бабочка. Сердце билось словно сумасшедшее. Кровь прилила к лицу.
— Мне кажется, вы знаете, чего я хочу… мисс Аола… — почти прошептал он, борясь со срывающимся дыханием.
— Чего же, мистер Реддл? — протянула кокетливо, все прекрасно понимая, конечно же. Не могла она не понимать… но вынуждала произнести это вслух. Том опустил взгляд, собрался с духом. И выдохнул, глядя в эту лукавую медовую глубину:
— Поцелуй…
И стоял, похолодев, мысленно умоляя всех богов, демонов и покойных предков, чтобы она не рассмеялась. Но Аола не стала смеяться. Или выказывать возмущение. Спросила просто:
— Хорошо подумали?
И Том торопливо кивнул. Еще как хорошо. И не раз. И не только подумал, но и представил это действо во всех красках и подробностях, какие только позволило воображение. Мерлинова борода, должно быть, он смотрит на нее сейчас глазами бездомного щенка… Том нервно сглотнул ком в горле. Во рту пересохло. Пальцы дрожали.
Развить самобичевательную мысль девушка ему не дала. Шагнув ближе, коснулась нежными ладонями его лица, легонько сжав виски. Запах духов… безупречная кожа на высоких скулах… изучающий взгляд продолговатых глаз… розовые губы… все оказалось так близко, что больно было смотреть. Закрыть глаза? Невозможно.
Горячая волна окатила с головы до ног от одного этого прикосновения, сердце затрепетало, ускорившись до невозможного… Миллион мыслей за секунду пронесся в голове — а вдруг ей не понравится вкус его губ? Или запах? Хорошо, что не додумался позавтракать какой-нибудь дрянью наподобие хаггиса! Он же совсем не умеет целоваться! Идиот! Надо было потренироваться, хоть на Вальбурге!
А потом эти пухлые губки коснулись его… и глупые мысли вынесло из головы со скоростью ядерного взрыва. Они оказались такими мягкими и упругими одновременно, такими шелковыми, нежными… и пахли, как самый сладкий в мире цветок… и их прикосновение длилось какие-то секунды, но за это время Том успел задохнуться от восторга, умереть и воскреснуть самым счастливым в мире юным магом. Ему показалось, что время остановилось, пространство вокруг скрутилось, исчезло, оставив только нежное касание и бешеный ток крови в венах. Он закрыл глаза.
А потом чудо закончилось… Нет. Нет-нет, пожалуйста! Он хотел еще, хотя бы секундочку! Том сам не понял, как это произошло, руки как-то сами скользнули на талию, привлекая девушку ближе. Возобновив поцелуй, прихватывая то ее красиво очерченную верхнюю губку, то пухлую нижнюю, ничего еще толком не умея, он инстинктивно приоткрыл рот, неловко коснувшись шелковой кожи кончиком языка. И она… ответила. Когда ее остренький язычок скользнул навстречу, лаская, тело пронзил электрический разряд. Невероятное ощущение… непередаваемое. Волшебное. Ее пальчики перебрались ему на шею, на затылок. Мурашки стянули кожу… А потом язычок проник глубже в рот, касаясь его языка, зубов… дразня… Том задохнулся. Голова закружилась… Это было так сладко…
Он так крепко обнял девушку, что осязал упругие полушария груди, приподнятой корсетом. Он столько раз любовался на красивое декольте, оттененное кружевами, на глубокую ложбинку… а теперь сокровище так близко… Это ощущение лишило юное существо остатков рассудка.
Аола отстранилась первой. Мягко, но решительно, давая понять, что долг оплачен сполна. Том дрожал осиновым листом. Колени подкашивались. Губы полыхали. Щеки, кажется, тоже. Кровь стучала в виски пулеметом. Он сгорал от жара и озноба одновременно. Чудо закончилось, и подросток потупился, не зная, куда деть трясущиеся руки. Его обожание достигло какого-то апогея… Он любил ее так остро, что за грудиной не просто ныло — жгло огнем… Прикажи она, и Том поползет за ней на коленях, на брюхе, будет делать что угодно, все, что она скажет, только бы еще раз пережить подобное.
И это далеко не все )) Но иначе пост станет просто бесконечным.