Ню
Автор: BangBangНет, это не капризный аналог "ну". Жарко сегодня очень, +37 за бортом. Хочется снять даже то немногое, что на тебе надето. И мысли это навевает соответствующие. Поговорим, как художник с художником, об обнаженной натуре в наших произведениях? Купаются ли ваши герои нагими в серебристом свете полной луны? Срывают друг с друга в порыве страсти одежду любовники? Демонстрируют "товар лицом" работорговцы? Подглядывает робкий воздыхатель за тем, как переодевается предмет его обожания? А может, друзья жестоко решили подшутить над перепившим товарищем, спрятав всю его одежду? Или ваш герой просто начисто лишен всяческих комплексов и не упускает случая покрасоваться? Делитесь )) А я постараюсь сильно не разгуливаться, обойдясь парой-тройкой эпизодов оттуда-отсюда...
В "Береге мертвых" слегка стукнутых на всю головушку персонажей вообще без комплексов - хоть отбавляй. Зомбиапокалипсис не способствует психическому здоровью. И это поведение, ей-богу, заразно! Поздно манерничать, если уже пообещала свое тело в обмен на разгром плантации и спасение того, кто помог с нее бежать, а сам остался.
В гостиной никого нет. Сквозь открытое французское окно видно, как светятся огни вечернего Сент-Пи. Держа револьвер в руке, выхожу на террасу. Теплый бриз с моря ласково касается влажных волос. Откуда-то снизу доносится женский смех и другие недвусмысленные звуки бордельного бытия. Где-то ближе к центру города играет музыка. Как много огней… Я уже и не мечтала увидеть такое. Океан черной полосой лежит на западе, и только одинокий маяк на входе в залив подмигивает желтым глазом тем, кто плутает в ночи.
— Нравится? — вкрадчиво раздается из-за спины. Не услышала, как он подошел, надо же…
— Красиво, — честно признаюсь я. — Но вообще-то я здесь не затем, чтобы видами любоваться.
— Пошли, поговорим, — легко соглашается Тьяго. И снова переход от тени к свету играет со мной злую шутку. А когда глаза привыкают, я обнаруживаю, что хозяин жилища рассекает по нему абсолютно голым. Одни феньки-бирюльки на шее и руках, да шматок пластыря там, где я его ножичком пощекотала. Юный натуралист, любитель всего естественного, значит… Фигура у него ладная и крепкая, но без лишней мышечной массы, как у всех этих стероидных качков, которых первыми и сожрали из-за неповоротливости.
— Dios**! Да ты прям красотка, когда отмоешься, — хмыкает он, падая на диван. Интересно, «Пигмалион» сознательно цитирует или это импровизация? Под смуглой кожей, расписанной шрамами, при каждом движении перекатываются мускулы. А ведь хорош, ничего не скажешь… хотя такой тип мужчин никогда меня не привлекал.
— Спасибо. Ты тоже ничего, — сажусь напротив, положив револьвер на колени.
— Не смущаю? — интересуется он, сверля меня взглядом. При нормальном освещении становится заметно, что оттенок глаз у него точь в точь как у Каро. Жесткий взгляд уверенного в себе хищника. Каро… Как же я соскучилась по тебе.
— Не. Х*й не в первый раз вижу, в обморок не закачусь, — грубо парирую я, подавляя вспыхнувшую в груди боль. Чувствую себя гнусной предательницей… Разве здесь я должна быть, а не на пути домой? Но бросить Йена на растерзание Аллигатору в сто раз гаже.
Ти расплывается в ехидной улыбочке. Развлекается… Нравится ему это все.
— Что празднуем? Удачную охоту? — спросила она, пригубив вино, которое оказалось великолепным. Монтеро сел напротив и теперь покачивал рубиновую жидкость в бокале, разглядывая ее на свет.
— И это можно, — легко согласился он. — Все еще злишься? Думаешь, куда эта психованная сволочь тебя везет и как оттуда дернуть при удобном случае?
— Не думала, что такая предсказуемая, — невесело усмехнулась Блу. — Я становлюсь скучной.
— Так удиви меня… Платьев я на судне не держу. Как и других женщин — ты исключение. А твоя одежда и правда не соответствует обстановке.
Девушка рассмеялась. Ах, ты… а ведь она чуть не расчувствовалась. Но парень в своем репертуаре. Молодец какой.
— Знаешь… а черт с ним. Я своего тела не стесняюсь, — заявила она. Все равно это случится… рано или поздно. И не только это. Так почему не сейчас? Злое какое-то веселье поднялось вдруг в груди, все то, что делало из нее рок-звезду, и делает сейчас... только что? КТО она теперь? Резко поднявшись, русская стянула майку через голову и бросила на пол. На плече пониже ключицы Тьяго заметил старую отметину от пулевого ранения. На ребрах еще желтели синяки от побоев. Внизу живота на коже пышно цвел какой-то цветок, прикрывая шрам от старой операции. Скинув ботинки, Блу сняла джинсы, сложив оружие рядом с тарелкой. Потом, не сводя с пирата взгляда, спустила с плеч тонкие лямки бюстгальтера, обнажая красивую грудь. Он внимательно наблюдал за происходящим, откинувшись на спинку кресла. В янтарных глазах хищно отражались огоньки свечей. Она сняла трусики, потом развела руки и медленно повернулась кругом, демонстрируя себя. От шеи и до самых ягодиц красовалась еще одна тату: кожа словно лопнула, разойдясь, обнажив космос с раскручивающейся галактикой из множества голубоватых звезд. Английские булавки стягивали прореху в самых узких местах. Рисунок был настоящим произведением искусства.
— Ну как? — спросила она, возвращаясь на свое место. — Нравится? Игра стоит свеч?
— Тебе так лучше, — ответил Ти. И колючий взгляд, и вызов, с которым она это сделала, и ее тело — ему все нравилось. Не рисовалась и не играла. Бросала вызов. А ему это по вкусу.
Наконец Йен уволакивает меня на глубину и, опутав по рукам и ногам, требует контрибуционный поцелуй.
— Всю рыбу мне распугали! — ворчит мистер Иствуд с причала. Зато миссис Ди вполне довольна устроенным кавардаком, и, водрузив на голову золотую диадему, звонко командует атакой на падре с борта своей яхты.
— Ой, — говорю я и шлепаю ладошку Йену на глаза.
— Что? Что там такое? Ну дай посмотреть, — вертится он.
— Там миссис Ди без верха.
— Куда это он подевался, пять минут назад она вся была целехонька?
— Она и сейчас целехонька, просто без верха купальника. А возможно, и без низа, из-за борта не видать.
— А ты не хочешь последовать ее примеру? — с придыханием интересуется мой поклонник.
— Нет! Здесь же дети!
— То есть, тебя только это останавливает?
— Строго говоря, да. Должно же быть у меня хоть что-то святое?
Пока Йен привязывает катер к какой-то коряге, я снимаю сарафанчик и не спеша тяну завязки купальника.
— Вау… — только и произносит он, покончив со своим занятием и подняв на меня взгляд.
— Охраняй, — говорю я Каро, указав на брошенную у ног одежду. Он укладывается на песок, следя за нами вспыхивающими зелеными огоньками глазами. Я просто стою, позволяя Йену любоваться собой. Он просто смотрит, так и оставшись сидеть на корточках у выбеленного солнцем и солью ствола дерева. Я знаю, что красива. Я слышала это тысячу раз. Я давно не стесняюсь своей наготы. Но сейчас у меня почему-то сводит горло и холодеет под ложечкой от этого полузабытого чувства… как будто все в первый раз. Вообще все.
Я делаю шаг к Йену, подходя вплотную, вынуждая его запрокинуть лицо и смотреть мне в глаза.
— Принцесса… если это твоя очередная забава…
Китти из романа "Кицунэ" любит дразнить. И купаться нагишом в любом подходящем водоеме тоже любит. Не знаю, ведут ли себя так традиционные японские кицунэ? Но моя-то нетрадиционная.
— Мне это нравится.
Она откидывает голову, ведет ладонями по груди, сжимая ее. А потом неторопливо снимает маечку. Под ней — ничего. Ну, то есть — тонкая цепочка с крестиком и… грудь. Красивая, пышная. Темно-розовые соски заостряются. Или в комнате прохладно, или она возбуждена… Она откидывается на спинку кресла, закинув руки за голову.
— Красиво? — спрашивает вкрадчиво. Улыбается. Лу кажется, что у него сейчас сердце остановится. Горло пересыхает окончательно.
— Очень…
Она встает, отходит немного, поворачивается к камере спиной и неторопливо снимает джинсы. Остается в кружевных трусиках. У нее умопомрачительно женственная фигура. Вся какая-то округлая… Лу не может подобрать правильного слова. Думать вообще сложно. Особенно после того, как она стаскивает с себя трусики и бросает их в камеру. Ему кажется, что они выпадут на его клавиатуру. Низ живота наливается жаркой тяжестью. Кит, покачивая бедрами, возвращается в свое кресло, разваливается в нем, словно кошка, перекинув ноги через подлокотник. И мурчит, глядя на него сквозь ресницы:
— Теперь ты…
Он смущался, не слишком ловко раздеваясь под ее пристальным, изучающим взглядом. Все умение вести себя перед камерой, весь опыт съемок спасовали перед скромным глазком вебки. Он тощий, ему кажется, что из всего тела у него только локти, колени и татуировки. Как это может ей понравиться? Но она говорит — красиво, и просит показать все, используя совершенно неприличное слово. Где только услышала?!
Ночь такая тихая, теплая, синяя. После клубного шума тишина почти осязаема. На черной спокойной воде блестит дорожка от огромной луны, неторопливо выплывающей из-за горизонта. Насекомые рассыпают свои простенькие, монотонные трели в зарослях дрока и вереска. Пахнет какими-то цветами и немного водорослями. Отсюда совсем недалеко до родительского дома: если подняться на крутой берег, он будет как на ладони. Лу знает это место как свои пять пальцев. Он сидит на песке, наполовину разувшись, и смотрит, как раздевается Кицунэ. Светлые волосы и покрытая легким загаром кожа в рассеянном свете луны кажутся серебристыми. Стрекоза на лопатке темно-синяя, почти черная, и все равно как живая. Кажется, дунь — улетит.
Она прыгает на одной ноге, пытаясь освободить щиколотку из узких джинсов. Бубенчики звенят: их голоса вплетаются в песню цикад. Звенит ее смех. Эти серебряные смешочки… Лукавые и чуть хищные, и такие манящие… Она едва не падает, переусердствовав с прыжками, но Том вовремя подхватывает ее под локоть. Новая порция смеха, джинсы летят на песок, трусики следом — прыг, плюх! — и серебристое плечо уже рассекает атласную гладь воды. Том торопится за ней.
Лу отмирает, разувается, расстегивает джинсы. От выпитого голова немного кружится, прохладный ветерок очень кстати. Ох, ее смех… сейчас, ночью, на реке… татуированная кожа предплечий покрывается мурашками. Так смеются ведьмы. Так смеются русалки, заманивая доверчивых простаков в омут. Он пойдет за этим смехом куда угодно, даже зная, что обратно можно уже не вернуться.
Визжащие и закрывающиеся ладошками от читателя модели в энциклопедии о физическом развитии юных магов уже были в другом мобе. Здесь - пара чуть менее целомудренных эпизодов. "Патронус Тома Реддла".
— Вы чудо, Томми… Все будет хорошо. Вам надо поспать. День не из легких выдался, — сказала она. — Я принесу полотенце.
Девушка ушла за ширму. Том опомнился — он же абсолютно голый, и натянул на себя краешек покрывала.
— Отвернитесь, пожалуйста… — попросил, когда миледи вернулась. Она мило улыбнулась, пожала плечами и закрыла глаза ладошкой. Торопливо вытерся влажным, благоухающим розовой водой, полотенцем, и снова поспешно укрылся.
В отличие от него, Аола никакого смущения от своей наготы не испытывала. Ей это было ни к чему. Легла рядом на живот, положила руки под голову, глядя на него из-под густых ресниц, не делая больше попыток обнять или приласкать.
— Зря стесняетесь. Вы очень красивы. И с возрастом станете еще привлекательнее, — произнесла она. А Том вдруг понял, что успокоившись, не испытывая пока ослепляющего возбуждения, может по-настоящему любоваться ее красотой. Его взгляд остановился на ее лопатках, но никаких отметин, шрамов, даже никакого намека на крылья там и в помине не было.
— Это вы красивы как ангел… Кто вы, моя леди? — тихо спросил он. — Ваши крылья — это ведь не магия?
— Поспите, Том. Мне нужно отлучиться… Ничего не бойтесь, здесь вас никто не потревожит. Я скоро вернусь. И постараюсь утолить ваше любопытство.
***
— Томми, не могли бы вы мне помочь? — позвала она. Обнаженная герцогиня озадаченно рассматривала душевую кабину с вмонтированным прямо в кафельную стену рассекателем.
— Кран вот он. А как его включить?
— Свет включается и выключается по хлопку. Может, и вода тоже? — парень хлопнул в ладоши — раз, другой. Никакого результата. Чертовы маглы! Чем их обычные краны не устраивают: повернул «барашек» — течет! Закрыл — перестало!
— Может, эта штука реагирует на движение? — Аола забралась внутрь и поднесла ладонь к рассекателю. Вода тут же брызнула и заструились по руке, обтекая упругую грудь, вниз, по округлому животику, украшенному татуировкой, к гладкому лону, заскользила по соблазнительно изогнутым бедрам к маленьким ступням с изящными пальчиками. Тому следовало бы выйти… но он не мог оторвать взгляд. Грация и естественность, с которой Аола демонстрировала свою нагую красоту, всегда вгоняли его в дрожь.
— Боже, как хорошо… — промурчала она. — Кажется, я насквозь провоняла Азкабаном…
Потянулась за гелем для душа, принялась намыливать тело. Искоса глянула на застывшего Реддла.
— Томми, вы уж или присоединяйтесь, или идите… Не смущайте меня.
Он ничего не ответил, просто начал раздеваться, ощущая, как стремительно разгоняется сердце.